Тег · 96 идей
Одна из корневых проблем человечества — граница между «мы» и «они»: нейронные цепи эмпатии включаются, только когда мы считаем другого частью своей группы. Отсюда нетерпимость к чужому мнению, публичное шельмование и радикализм. В соцсетях алгоритмы усиливают этот эффект внутри информационных пузырей, делая людей глухими к фактам и враждебными к оппонентам.
В общении с людьми из другой культуры привычные способы передавать и считывать смысл дают сбой: одни и те же слова, паузы и жесты значат совсем разное. То, что для одного участника вежливое согласие, для другого — уклончивый отказ, и оба уходят с противоположным пониманием договорённости. Нужно проверять, что тебя действительно поняли, а не полагаться на автоматизм.
Харари утверждает, что три исторических бедствия человечества — голод, эпидемии и войны — как массовые угрозы в основном взяты под контроль: от переедания сейчас гибнет больше людей, чем от недоедания, продолжительность жизни выросла, крупных войн после Второй мировой не было. Это не значит, что этих проблем нет нигде, но как вид мы их скорее решили. Отсюда вопрос: какие новые цели человечество ставит себе дальше.
Спиральная динамика описывает, что личность и общество проходят одни и те же уровни развития, каждый из которых решает проблемы предыдущего и потому неперепрыгиваем; индивидуализм и коллективизм чередуются. Цвета идут от бежевого (выживание) через фиолетовый, красный, синий, оранжевый и зелёный к жёлтому и бирюзовому. И человек, и страна могут быть смесью цветов, что помогает объяснять конфликты между ними.
Хаксли предупреждает, что человечество погубят удовольствия — не страдания, а скука и пассивные развлечения. Раньше развлечения требовали ума и участия: люди сами играли, пели, вникали в Шекспира. Теперь их заменила индустрия готовых зрелищ, не требующих усилий. Это путь Древнего Рима, где скука гнала толпу требовать всё более жестоких и экзотических зрелищ.
Аристотель разводит досуг и развлечение: досуг служит духовному развитию, полноте жизни и счастью, тогда как развлечение лишь восстанавливает силы для работы. Обещанный массам доступ к культуре обернулся «культуриндустрией» (термин Хоркхаймера и Адорно) — управляемым сверху потреблением, которое не будит мысль, а превращает досуг в продолжение труда.
Пересказ идей Мейсона: капиталистическая модель исчерпывается, и на смену ей идёт смесь социализма и технократии. Признаки — бесплатные общественные продукты вроде Википедии, растущее неравенство, экологический кризис. Автор предлагает планировать экономику на данных, автоматизировать производство, социализировать финансы, ввести базовый доход и перейти на возобновляемую энергию.
Долин считает саму идею культуры отмены нелепой: то, что устарело, само теряет интерес и забывается без всякой борьбы — как когда-то перестали читать Булгарина. А если книга или фильм продолжают жить, значит они неоднозначны и всё ещё питают современность, и отменять их тем более бессмысленно.
Фильм "Социальная дилемма" критикует соцсети за одностороннюю подачу информации, но сам поступает так же: авторы не дали слова носителям альтернативных взглядов, хотя брали у них интервью перед съёмками. Отсюда упрёк в лицемерии.
Тезис о росте подростковых суицидов из-за соцсетей подан тенденциозно: сравнивают с аномально низким 2004 годом, а не с более высокими 1970-ми, и умалчивают о снижении суицидов среди ЛГБТК-подростков, которому соцсети помогли.
Обсуждая вред гаджетов для подростков, редко сравнивают его с вредом прежних форм досуга. А ведь альтернативой десятилетия назад были пьяные вечеринки, опасное вождение, нежелательные беременности — тоже далеко не безобидные.
Зыгарь показывает, что общественные настроения предреволюционной России рубежа XIX–XX веков перекликаются с началом XXI века. Нарастает раздражение неэффективностью власти и коррупцией близких к трону, интеллигенция требует конституции, стихийные митинги жёстко разгоняют, усиливается цензура и высылки, входит в оборот «оскорбление чувств верующих», а любое недовольство власть объясняет происками внешних врагов. Толстой пишет царю, что тот потерял связь с реальностью и видит лишь подставную «народную любовь».
Абу-Лугход критикует западный феминизм за перенос собственных норм на мусульманских женщин: «освобождение» сводят к снятию хиджаба или бурки. Но сами женщины в Афганистане или Пакистане не считают свою одежду унизительной; им нужнее безопасность, стабильность и работающая инфраструктура — медицина, школы. Спасение «в мини-юбке» — проекция чужих ценностей.
Стюарт описывает необычную форму памяти о геноциде цыган: почти нет монументов, фотографий и свидетельств, и в быту Рома об этом не говорят. Но память живёт в поведении — при новой угрозе они меняют повадки, держатся вместе. Постоянная маргинализация со стороны общества тоже не даёт забыть о преследованиях.
Объяснение российского авторитаризма через вопрос «кто в этом доме хозяин». Северо-Восточная Русь колонизировалась позже: князья сами основывали города, звали и субсидировали население, а потому воспринимали государство как собственное творение, где народ — желанный, но приглашённый гость. В Юго-Западной Руси князья, наоборот, вписывались в уже сложившиеся отношения и зависели от народа, который мог их звать и изгонять. Разная стартовая расстановка «хозяин — гость» задала вектор централизации власти.
Человечество проходит третий за свою историю нелинейный технологический скачок: от собирательства к аграрной эре, затем к индустриальной, а теперь — к информационной. Каждый переход менял главный дефицит: сначала не хватало еды, потом земли, потом капитала, а сегодня — внимания. Чтобы новый переход прошёл мягко, автор предлагает расширить свободу на трёх уровнях: экономическом (базовый доход), информационном (доступ к данным) и психологическом (осознанность).
Крепостное право выводится из финансовой логики Московского государства: войны на западе оплачивались освоением малолюдного востока. Служилым людям давали землю в обмен на обязанность воевать и выставлять отряд — так закрепостили сначала помещиков. Помещикам же нужны были рабочие руки, и свободный переход крестьян постепенно ограничивали, пока не запретили вовсе. В итоге крепостничество почти четыре века служило «насосом», финансировавшим рост державы.
Различие между информацией и знанием цивилизационного уровня — в двух условиях. Во-первых, знание должно быть зафиксировано на носителе, чтобы передаваться сквозь время и пространство. Во-вторых, оно должно улучшаться со временем усилиями других людей. Разговор или личное воспоминание тускнеет и недоступно, а записанные и обсуждаемые выводы способны стать вкладом в общее знание человечества.
В информационную эру навык саморегуляции становится условием нормальной жизни. Поток контента вызывает тревогу и ярость, алгоритмы запирают в «пузырях фильтров» и эксплуатируют слабости пользователя. Чтобы сохранить критическое мышление и творчество, нужно менять привычные способы реагирования на информацию — этому учат давние традиции от стоицизма до буддизма, позволяющие отвечать на ситуации осознанно, а не импульсивно.
Метафора, объясняющая силу четырёх техногигантов через базовые человеческие влечения. Google обслуживает голову — интеллектуальные запросы; Facebook — сердце, связь с близкими; Amazon — живот, телесные потребности; Apple — влечение к статусу и размножению, как и прочие атрибуты понтов. Каждая компания закрепилась на своём «органе» человеческих потребностей.
Набор гуманистических ценностей, предлагаемых как опора для информационной эры. В центре — солидарность, сочувствие и взаимопомощь: глобальные вызовы вроде климата затрагивают всех и требуют совместных усилий, а под поверхностными различиями людей объединяют информация и знание. К ним примыкают разнообразие, ответственность, ненасилие, осознанность, радость, критическое мышление, инновации и оптимизм.
Гипотеза, объясняющая многовековой сдвиг «слева направо» в англосаксонском мире стремлением людей максимизировать личную власть. Жёсткие иерархии концентрируют власть и порождают тех, кто хочет её оспорить; децентрализация, сети и «больше свобод» кажутся каждому более выгодной средой для наращивания собственного влияния. На уровне организаций это ведёт к разрастанию рыхлых, неэффективных, но всем удобных структур; в политике левые требуют свобод и анархии именно ради максимизации своей власти.
Провокационный тезис: рост приватности тормозит развитие цивилизации. Односторонняя конфиденциальность усиливает корпорации и государства, которые знают о нас много, тогда как мы о них — мало. Радикальная прозрачность («все знают всё обо всех») ускорила бы диагностику болезней, профилактику преступлений, мэтчинг и инновации, а технически опиралась бы на публичные блокчейн-базы. Автор признаёт контраргументы — энтропийную асимметрию (разрушать легче, чем создавать) и потребность в приватности для комфортного онлайн-поведения, но считает целостную открытую личность здоровее фрагментированной.
Уайтхед оспаривает расхожий совет «думай о том, что делаешь»: на деле верно обратное. Цивилизация движется вперёд за счёт роста числа важных операций, которые люди могут выполнять не задумываясь — доведя их до автоматизма и освободив внимание для нового. Осознанность нужна там, где нужна, но прогресс держится на автоматизированном.
Инфляция неодинакова для разных доходных групп, потому что структура их потребления сильно различается, а товары разных сегментов дорожают по-разному. Единая официальная цифра — это «средняя температура по больнице»: она опирается на стандартную потребительскую корзину и не учитывает, что дорогие товары десятилетиями растут в цене быстрее.
Дети от природы любопытны — задают сотни вопросов в день, — и именно это любопытство движет прогрессом и раскрывает таланты. Но система образования, выстроенная под индустриальную экономику, скорее подавляет его: единая программа, зубрёжка под тесты, оценка знаний по критерию «пригодится ли для хорошей работы». Вместо инструментального взгляда на знание автор предлагает учиться ради самого процесса, позволяя человеку находить свои интересы и доращивать их до личной миссии.
Деление искусства на «высокое» и «развлекательное» во многом задаётся не качеством, а системой, в которой оно существует: некоммерческое кажется благородным просто потому, что не гонится за прибылью. Но окупаемость — лишь способ существования; чтобы нравиться массам, продукт должен быть безупречным. Пример — «Волшебная флейта», написанная как развлечение, а ныне звучащая в лучших оперных театрах.
Средний «ценностный мем» населения (от анимистического до метамодернистского) — ключевой фактор того, способно ли общество перейти на следующую стадию развития. Он определяет ширину «круга солидарности» и способность решать сложные задачи; более крупным обществам нужен более высокий средний мем. Процветание, справедливость и образование сдвигают население к высшим мемам за несколько поколений, но солидарность нельзя навязать сверху.
Ценностный мем (политическая психология населения) — лишь одна из четырёх взаимосвязанных сфер развития общества: психология, поведение, системы и культура. Сведение реальности к одной сфере (материя у марксизма, дух у идеализма, дискурс у постмодернизма) делает картину мира примитивной. Все четыре сферы со-возникают, определяя и ограничивая друг друга.
Опираясь на Хёйзингу, автор утверждает, что культура и социальный контроль в массовом обществе имеют игровую природу. Чем разнообразнее политические и социальные «игры» — выборы, борьба за голоса, PR, — тем устойчивее система: даже принуждение маскируется элементом игры. Слабостью советской системы была именно неразвитость игрового начала в социально-политической жизни.
Фрейнахт объясняет катастрофу коммунизма дисбалансом между четырьмя сферами развития. Маркс, будучи зачаточным «постмодернистом», хотел общества за пределами денежного обмена, но не понял, что для этого нужна соответствующая пост-капиталистическая психология, поведение и культура населения. Замечая лишь материальную сферу, марксизм «выколол себе глаза» редукционизмом, и «реальный социализм» выродился в госкапитализм.
Фрейнахт описывает, каким должно быть население, чтобы инклюзивно-«социалистическое» устройство реально работало: эгалитарным, миролюбивым, терпимым, способным удерживать много точек зрения, критически мыслить и менять мнение под аргументами, ставить смысл выше комфорта. Таких людей нужна как минимум половина взрослых, а появляться они начали лишь в самых благополучных странах после столетия капитализма и реформ. Отсюда вывод: ранние «социалистические» государства проваливались в автократию, потому что их население до этого уровня развития просто не дозрело.
Полноценно жить в постмодернистских ценностях можно, только обладая довольно сложным мышлением — гибким, системным, чувствительным к контексту. Такая когнитивная сложность во многом наследуется (похоже на IQ), и до неё дорастает лишь около 20% взрослых, а до метамодернистского уровня — около 2%. Возникает биологический тупик: мы построили общество, которое сами не способны ни осмыслить, ни устойчиво развивать; частичный выход автор видит в трансгуманизме.
Ключевое отличие метамодернистов от постмодернистов — отношение к людям на более ранних стадиях развития. Постмодернисты считают свой взгляд «мышлением по умолчанию» и полагают, что традиционалистов и модернистов просто «обманула идеология»; отсюда попытки растормошить и обвинить, которые лишь вызывают отпор. Метамодернисты видят мир через призму стадий развития, уважают их и умеют сопровождать людей вверх. Поэтому даже обществом с постмодернистским большинством, по Фрейнахту, должно ненавязчиво руководить метамодернистское меньшинство.
Чтобы постмодернистский ценностный мем удерживался в обществе, недостаточно отдельных носителей — нужен доступный «культурный код», который люди осваивают смолоду, обычно через гуманитарное или критико-социологическое образование. Его должна воспроизводить целая армия художников, писателей, преподавателей, оживляющих идеи инклюзивности и мультиперспективности. Фрейнахт добавляет: некапиталистической экономике при этом понадобится система координации труда, ещё более чувствительная к обратной связи, чем рынок.
Ссылаясь на Ницше, Баумейстер говорит об «измельчании элиты»: сильные умом всегда были меньшинством (~5%), но теперь они попали в зависимость от вкусов большинства и вынуждены под них подстраиваться. Соцсети, обещавшие расширение общения, стали инструментом подавления, а плюрализм привёл не к разнообразию, а к унификации мнений. Корень процесса Ницше видел в Сократе и Платоне: поставив во главу разум и аргументацию, они обязали элиту доказывать и объяснять себя большинству.
Фрейнахт указывает на перекос: экономико-технологическая мир-система развилась куда быстрее трёх других сфер — психологии, поведения и культуры. Глобальной цифровой экономике не соответствует ни система управления, ни объемлющий нарратив, поэтому она плодит по всему миру «проигравших» и разрушительные реакции. Парадокс в том, что решать эти внешние системные проблемы придётся, повернувшись внутрь — к своим эмоциям и отношениям с собой, другими и миром.
Парадокс благополучия: более богатые «постматериалисты» бывают удовлетворены жизнью меньше, чем относительно бедные «материалисты». Инглхарт объясняет это тем, что для постматериалистов экономические цели уже вторичны, а на их удовлетворённость сильнее влияют другие запросы — например, политическое участие, которое существующие институты не всегда позволяют реализовать.
Инглхарт связывает базовую систему ценностей с условиями выживания. Исторически выживание племени требовало вытеснения других, что закрепило ориентацию на сильного лидера, неприязнь к «чужим» и требование внутренней однородности — в борьбе за существование толерантность не была добродетелью. Отсюда и современный механизм: экономические кризисы порождают чувство незащищённости и спрос на авторитарных вождей, чем автор объясняет подъём нацизма, большевизма и подобных явлений.
Кейс агрокомпании ЭФКО показал, что деньги, власть, ссуды и акции не мотивировали крестьян работать — в ответ жгли комбайны. Социологи выяснили: воровство «колхозного» не считалось зазорным, преобладала «мечтательная» пассивность, а единственное, что реально значимо, — искренность и мнение окружающих; люди отказывались от собственных решений, если те расходились с мнением большинства. Компания перестроила систему так, чтобы плохая работа одного била по доходу всех, и социальное давление само регулировало поведение.
Наблюдение: большинство путает свободу с удовольствием. С одной стороны, системы управления держат людей в подчинении, подкидывая дозы удовольствия (корпоративы, праздники). С другой — сам человек, получая удовольствие, чувствует себя свободным, хотя становится его рабом (игры, соцсети, шоппинг). Люди стремятся не к освобождению, а к ощущению, которое с ним ассоциируют.
Набор практических приёмов для того, кто строит сообщество: закрытость ради крепости связей, личное вовлечение и приветствие новичков, поддержание трёх повесток (прикладной, внешней и внутренней), регулярная реактивация неактивных, крупный проект раз в несколько месяцев и уплотнение внутренней сети связей. Отдельный принцип — уступать лидерство тем, кто становится активнее основателя.
Человек не носит свои качества и свойства в себе как нечто врождённое — он обретает их внутри отношений. Мы остаёмся собой, пока держим определённый набор связей; сменится окружение — исчезнут привычные реакции и формы, и на их месте возникнет иное «я». Влияние круга общения тут не мотивационное, а гораздо более глубокое: оно конституирует саму личность.
Афоризм о социальной реальности: видеоигры серьёзны не сами по себе, а потому что люди верят в их серьёзность. Значимость явления придаёт коллективная вера, а не его внутренние свойства.
Антрополог Адри Куссеров показала, что классовые различия в воспитании закладываются через речевые установки, которые ребёнок слышит с детства. В бедных семьях поощряют защитный индивидуализм («стой на своём», «храни достоинство») при авторитарном стиле; в рабочих — напористую борьбу за успех («двигайся вперёд», «стремись к победе»); в среднем классе успех и здоровье подразумеваются по умолчанию, а ценностью становится самореализация («расцвести», «процветать») при уважительном, объясняющем тоне.
Даймонд объясняет доминирование евразийских цивилизаций географией, а не превосходством народов. В Евразии оказалось много пригодных для одомашнивания растений и животных, что дало сельское хозяйство, оседлость, излишки и иерархию («ружья»); тесный контакт со скотом выработал иммунитет к болезням, косивший другие народы («микробы»); а протяжённость и связность континента позволили торговать, воевать и распространять технологии («сталь»).
Едкая ирония о двойных стандартах в отношении накопительства. Человека, забившего квартиру газетами, или женщину с трейлером кошек мы зовём сумасшедшими. Но тех, кто патологически накапливает состояния такого масштаба, что это ввергает в бедность целые нации, мы помещаем на обложку Forbes и выставляем образцом для подражания.
Навал Равикант утверждает, что болезни современности — это болезни избытка, а не нехватки. Инстинкты, отлаженные под дефицит сахара, новостей и развлечений, теперь работают против нас: мы переэкспонированы на всё. Способ выжить — аскетизм и частичный уход от общества.
Итоги небольшого опроса 100 человек 18–24 лет (2020): YouTube — главный источник развлечений и образования, книги почти не читают, новости берут из соцсетей, рекламе не доверяют и блокируют её. Многие хотят своё дело, отказываются от собственности в пользу шеринга, жалуются на сон и всё труднее находят достоверную информацию.
Гуманизм — способность не убивать и сострадать — рассматривается как хрупкая надстройка, которая держится на технологическом прогрессе и доступе к внешней энергии. Пока выживание не закрыто, включается биологический механизм борьбы за ресурс, и человечность быстро деградирует (примеры блокады и лагерей). Сложность и мораль существуют на градиенте перехода энергии, как порядок существует на градиенте к энтропии.
Век революций, войн и репрессий породил несколько поколений «недолюбленных» людей, и это ослабило гражданское общество в России двояко. Без ощущения ценности себя человек не чувствует права претендовать на что-либо, а без базового доверия не умеет кооперироваться с чужими для защиты общих интересов. Прогноз при этом осторожно оптимистичный: доля более благополучно выросших людей постепенно растёт.
Распространённое мнение, что следовать учению Будды можно, лишь уйдя от мира, — это недоразумение и скрытая отговорка. Будда прямо утверждал, что множество мирян, живя обычной семейной жизнью, достигали высоких состояний вплоть до Нирваны. Монашеская община нужна не как единственный путь, а как возможность для тех, кто хочет посвятить жизнь служению другим, свободному от семейных обязательств.
Идея безусловного базового дохода как гарантии счастья игнорирует то, как психика воспринимает благополучие. Люди счастливы не от абсолютного уровня достатка, а от сравнения себя с окружением: сообщества, где все на одном уровне и заняты делом, дают ощущение счастья даже при бедности. ББД накормит, но пока соседи живут лучше, люди останутся недовольны, а расслоение только усилится.
Будда сформулировал десять качеств справедливого правителя (даса-раджа-дхамма): щедрость, нравственность, готовность к самопожертвованию, честность, мягкость, скромность в быту, свобода от злобы, ненасилие, терпение и согласие с волей народа. Идея в том, что благополучие страны напрямую зависит от нравственности тех, кто ею управляет, а ненависть не гасится ответной ненавистью — только добротой.
Переход от офиса к удалёнке — не просто следствие пандемии, а возврат к доиндустриальной норме, когда быт и труд жили в одном пространстве. Разделение дома и работы длилось около 150 лет как черта массового индустриального общества и держится больше по инерции. В постиндустриальном мире всё больше людей становятся «ремесленниками» идей и текстов и «лавочниками» интернета, снова совмещая жильё и работу.
Оторванная от учения Будды медитация превратилась в подобие фитнеса и внушает, что причина страданий всегда внутри нас, а не в социальных и экономических условиях. Так осознанность гасит естественное возмущение несправедливостью и становится удобным для корпораций инструментом: вместо изменения условий — «закрой глаза и дыши». Сама по себе практика не зло, но опасна, когда её фетишизируют и используют для оправдания интересов определённого класса.
Независимость мышления кажется врождённой, но её можно развивать. Помогает: меньше отслеживать, что считается общепринятым; окружать себя одним-двумя независимо мыслящими собеседниками и одновременно знакомиться с самыми разными людьми; читать историю, чтобы увидеть иные взгляды; вырабатывать скептическую привычку спрашивать «так ли это на самом деле?»; сознательно избегать интеллектуальной моды и питать любопытство, меняя работу и ища вопросы, которые зажигают.
Переносимые комарами болезни — малярия, жёлтая лихорадка, денге — раз за разом переламывали ход истории. Иммунитет или уязвимость к ним решали исход войн и колонизаций: малярия спасала греков от персов и останавливала армии у Рима, а завезённые в Новый Свет болезни выкосили местное население и подтолкнули работорговлю. Автор прослеживает эту невидимую силу вплоть до хода Гражданской войны в США.
Метамодернизм рассматривает всякое человеческое взаимодействие как «игру» с заранее заданными правилами — от работы и свиданий до сообщения другу. По самой природе игры в любом взаимодействии кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает, поэтому страдание встроено в систему и неустранимо на уровне отдельных ходов. Выход не в отказе от игр (это невозможно), а в изменении их правил так, чтобы победителей становилось больше, а проигравшим было менее больно.
Отрицание Игры — это неспособность или нежелание видеть реальные правила, по которым устроены человеческие отношения: ожидание, что иерархии, борьба за власть и ограниченность ресурсов вдруг исчезнут сами собой. Такие фантазии обрекают реформаторов на провал. Но и второй путь — принять игру и виртуозно в ней выигрывать — тоже недостаточен: любая личная победа означает, что кого-то другого эта же игра растоптала, поэтому побед в жизни всегда «не хватает».
Политическая суть метамодернизма — Изменение Игры: не борьба с игроками и не ненависть к правилам, а понимание правил и игра ради их улучшения. История показывает, что правила постоянно смягчались — от смертельных ставок Рима к отмене рабства, демократии и социальной защите, — и эту работу можно продолжать с помощью поведенческих наук и институтов. Моральная основа — солидарность со всеми чувствующими существами, а изменение игры — способ действия ради этой цели.
Пересказ спорного лонгрида: чрезмерная эмпатия вредна, поскольку работает как иррациональный нарратив (наследник религии и морали прошлых эпох) и толкает к недодуманным действиям — «дают рыбу, но не учат удить». В противовес автор предлагает исследовать «тёмную триаду» (психопатия, нарциссизм, макиавеллизм) как другой конец спектра. Составитель заметки возражает: современный консенсус (responsible research & development) как раз не разделяет этику и науку, а интегрирует учёных и стейкхолдеров в выработку решений.
Универсальный дизайн («одно для всех») на практике подстраивается под доминирующую группу: усреднённое решение обслуживает большинство, а меньшинства выпадают — от дозатора мыла, не видящего тёмную кожу, до алгоритмов, отказывающих женщинам в кредите. Инклюзивный подход («одно для одного») отказывается усреднять пользователя и делает ставку на персонализацию, но такие решения часто дороги и технически неустойчивы.
Идея «загнивающего Запада» не нова: ещё в 1820-х Киреевский описывал европейское просвещение как вершину, за которой неизбежен упадок. Это типичная реакция элит стран, ощущающих себя периферией (Россия, Турция, Иран, Япония): они сами запускают модернизацию по западному образцу, но Запад одновременно остаётся и образцом, и источником обиды, и поводом утверждать собственную инаковость. Разочарование усиливается, когда, стремясь войти в западные институты, элиты не получают ожидаемого привилегированного места.
Арабский мыслитель XIV века Ибн Хальдун, заложивший основы клиодинамики, описал чередование четырёх типов поколений: революционеры, ломающие старую систему; упорядочиватели, придающие новой структуру; прагматики, наслаждающиеся её комфортом; и скептики, ставящие этот комфорт под сомнение. Порядок не жёсткий, а в каждом поколении есть разные черты, но на примере американских поколений схема продолжает работать.
Подборка Arzamas показывает, как быт и ценности народа отпечатываются в языке. У исландцев десятки слов для скал и особое слово «оконная погода», шведы ради равноправия отказываются от феминитивов, финны свели идентичность к отдыху дома в трусах, у итальянцев есть слово для «полоумной старушки-кошатницы» и для послеобеденного отдыха в тени. Язык оказывается зеркалом культуры и её приоритетов.
Автор критикует «диктатуру жертвы»: по мере роста гуманности порог входа в жертвы падает, и удобная терапевтическая оптика позволяет объяснять любые неудачи токсичностью других. Культ проработанной травмы и «здоровых отношений» сам становится нездоровой одержимостью, а цензура во имя справедливости не отличается от цензуры ханжеской. Такая логика не сокращает число жертв, а делает жертвами всех — ведь объявить себя жертвой становится единственным способом почувствовать себя в безопасности.
Вторая часть подборки Arzamas — о неевропейских языках. Эскимосские десятки слов для льда, корейские «наш муж», «культ образования» и общенациональный экзамен, китайское слово для намеренно инфантильного одобряемого поведения, колумбийские слова для запахов немытого тела у крайне чистоплотной нации. Каждая деталь языка выдаёт климат, устройство общества и его ценности.
Регулирование интернет-гигантов не ново: то же было с вычислениями в 1970-80-е. Проблемы делятся на три типа — компании вредят другим компаниям, вредят людям и служат инструментом для «плохих людей», и каждый тип требует своего решения. Разделение корпораций затронет только рекламный рынок, но не породит новых продуктов и не решит остальные проблемы. Регулируют не отрасли целиком, а отдельные аспекты, и всё осложняется экстерриториальностью законов.
Теория U исходит из того, что мир в переходном периоде: старое рушится, новое ещё не оформилось. Кризис проявляется тремя расколами — экологическим (разрыв человека с природой), общественным (разрыв между людьми) и духовным (разрыв человека с собой). Эти расколы, подкреплённые статистикой неравенства, экологического следа и самоповреждения, порождают набор системных «пузырей»: экологический, доходов, финансовый, технологический, лидерства, потребления, власти и собственности.
Главная сила, воспроизводящая дисфункциональные структуры, — это мышление участников системы; проблемы не решить на том уровне мышления, что их создал. Путь изменений — переход от эго-осознанности к эко-осознанности, когда система через всех участников начинает видеть себя. Шармер описывает четыре модели координации (иерархия, рынок, переговоры групп интересов, со-творческая экосистема) и параллельные им уровни сознания, соотнося их со стадиями спиральной динамики; ранние стадии не исчезают, а дополняют поздние.
Переход экономики от эго- к эко-осознаванию Шармер предлагает подкрепить инновациями в восьми областях, напрямую нацеленными на системные «пузыри»: относиться к природе как к экосистеме; превращать труд в предпринимательство ради блага; сделать капитал средством воплощения намерений, а не накопления; дать людям быть творцами технологий; развивать со-лидерство вместо супер-эго; перейти к экономике совместного потребления и показателям вроде национального счастья; дополнить управление совместным осознаванием системы; ввести общественную собственность в интересах будущих поколений.
Теория U — это фреймворк смены парадигм мышления для связи со своим глубинным источником творчества, на индивидуальном и коллективном уровнях. На верхнем уровне коллективный процесс состоит из пяти частей: совместное инициирование (услышать призыв и собрать ключевых игроков), совместное чувствование (идти в места наибольшего потенциала и наблюдать), совместное чувствующее присутствие (уйти в тишину и соединиться с рождающимся будущим), совместное созидание (прототипировать) и совместная эволюция (выращивать инновационную экосистему).
Чернова разбирает кризис российского массового жилья: «человейники» эконом-класса — это «суррогатное жильё», где нет нормального потребительского рынка, потому что один формат обслуживает сразу спекулятивный, инфляционный и «беженский» спрос выживания. Корень — рентная экономика и отсутствие класса домовладельцев, отвечающих за дом как целостный объект (лишь 3% жильцов открыли домовой счёт). Отсюда абсурдный общий фонд капремонта и будущая неразрешимость сноса. Предлагаемые решения: закреплять собственника-домовладельца ещё до стройки, привязывать к застройке социальные цели, возрождать формат доходных домов.
Тезис о долгом снижении насилия в мире (Стивен Пинкер, «The Better Angels of Our Nature») крайне популярен, но его серьёзная независимая критика почти неизвестна. Статистика Пинкера обрывалась на 2009 годе, а Нассим Талеб и политолог Браумюллер, работая разными методами и на разных данных, пришли к одному выводу: «долгий мир» — лишь предсказуемая пауза между глобальными войнами. Сборник историков 2021 года также счёл аргументацию Пинкера несостоятельной.
Вред соцсетей для общества, вероятно, преувеличен. Мета-обзор Хайдта и Бейла показал, что онлайн люди сталкиваются с большим разнообразием мнений, чем офлайн; фейковые новости постоянно получают менее 2% американцев, и те обычно не меняют своих взглядов; а экстремистские видео смотрят в основном подписчики и переходящие по внешним ссылкам, а не жертвы рекомендаций.
Культурные различия коллективистского Востока и индивидуалистского Запада формируют бизнес-среду. Низкое доверие в восточных обществах (отчасти из-за этнического и языкового разнообразия) породило суперприложения; ставка на мнение окружающих делает товары «напоказ» и свадьбы сверхзатратными. Из-за отсутствия почасовой оплаты люди не ценят своё время, поэтому в Индии не работает подписка, но работает реклама. А новым Китаем страна не станет, пока женщины почти не участвуют в экономике.
Гендерный парадокс STEM: чем выше в стране равенство полов, тем меньше женщин идёт в технические специальности. В США, где женщины свободны в выборе, они составляют лишь около 18% выпускников по компьютерным наукам. Одно из объяснений: в менее равных странах STEM — оптимальный путь к финансовой независимости, а там, где равенства больше, женщины могут выбирать то, что им действительно нравится.
Пол Грэм проводит параллель между современной культурой отмены и средневековым преследованием ереси: и там, и там одно неверное высказывание перечёркивает всё сделанное человеком, а сама запретность суждения важнее его истинности или ложности. При этом, в отличие от отбывшего наказание преступника, возвращение «еретика» в общество даже не обсуждается. Всплески нетерпимости вспыхивают внезапно, потому что склонные к ним люди есть всегда — вопрос лишь в том, дают ли им простор высказываться.
По теории U вербальное общение воспроизводит одну из четырёх «полевых» моделей — загрузка, дебаты, диалог, генеративный диалог, — и однажды заданный паттерн подхватывают все участники. Загрузка (поле 1) — это «говорить то, что хотят услышать»: вежливый ритуал, слепота, необсуждаемые темы. Такое общение блокирует обучение группы, а чем шире разрыв между «всё хорошо» и реальным положением дел, тем ближе сбой системы.
Второе поле общения в теории U — дебаты: переход от вежливого соответствия к «говорю, что я думаю», к столкновению мнений («я против тебя»). «Пропуск» сюда — готовность занять иную позицию и открытость противоречащим данным; культурно это питается тем, что искренность ценят выше вежливости (на Востоке — через мягкий обмен наблюдениями, а не конфронтацию). Дебаты полезны, но их предел в том, что человек ещё отождествляет себя со своей точкой зрения; чтобы взглянуть на неё со стороны, нужно поле 3.
У созидательного цикла присутствия есть зеркальный антипод — цикл отсутствия: не-видение, не-чувствование, отсутствие, построение иллюзий и разрушение. Чем больше разрыв между сложностью системы и её способностью подключаться к глубоким слоям, тем вероятнее сползание в насилие и фундаментализм. Рост нового и рост деструкции идут параллельно и составляют черту эпохи.
Крайняя форма цикла отсутствия — фундаментализм (религиозный, экономический, политический) с четырьмя чертами: единственная правда (не-видение), нетерпимость «мы против них» (не-чувствование), поиск причин проблем только вовне (отсутствие) и насилие против «врагов» (разрушение). На уровне личности противоядие — осознанность: внимание к тому, как мы направляем внимание.
Семь моделей поведения, толкающих систему к разрушению: загрузка старых шаблонов, заглушение чужих мнений, обвинение других, отсутствие и гордыня, интриги и дезинформация, нападки и издевательства, коллективный коллапс. Внимание притягивают громкие поздние стадии, но корни лежат в тихих ранних: повторе шаблонов, страхе спорить и перекладывании вины.
Три принципа воплощения в Теории U описывают, как превратить прототип в устойчивую организацию. Организация мыслится не как единица, а как узел в сети отношений между бизнесом, властью и обществом. Ключевые сдвиги — горизонтальная интеграция потока создания ценности, вертикальная связка исполнения с обучением и инновациями и соединение «я» с системой, когда человек видит смысл своей работы в большем контексте.
С 1870 по 1970 год производительность труда выросла в 50 раз, но после 1970-го рост почти остановился — и это несмотря на бурный технический прогресс. Автор связывает застой в том числе с тем, что технологии вроде смартфона стали источником отвлечений, а выгоды от роста распределяются неравномерно: за полвека производительность выросла в 2,5 раза, а оплата труда — лишь примерно на 20%.
Опросы в десятках стран показывают: люди из поколения в поколение уверены, что мораль падает — и что портятся сами люди, и что новые поколения хуже прежних. Но данные этого не подтверждают: оценки нравственности и уровень кооперации в экспериментах десятилетиями стабильны или даже растут. Иллюзию объясняют двумя искажениями — плохое ярче замечается, а со временем негатив быстрее стирается из памяти.
Свод из 17 целей устойчивого развития ООН описывает общую рамку: удовлетворять потребности нынешнего поколения, не лишая будущие их возможностей. Цели охватывают бедность, голод, здоровье, образование, равенство, климат, экологию, экономику и глобальное партнёрство. Практический смысл — свериться, служит ли твоя деятельность хотя бы одной из них.
Приверженность тоталитарной пропаганде или фанатизму устроена как нехимическая зависимость: те же эйфория при разговоре о «величии», желание навязать веру другим, агрессия к несогласным и отрицание собственных проблем. Один вид зависимости легко сменяется другим, поэтому после падения режима люди часто перескакивают с одной идеологической «иглы» на другую. Дерадикализация требует не меньше усилий и времени (1–3 года), чем лечение тяжёлой аддикции, и опирается на восстановление критического мышления.
Здоровая холархия портится, когда холон объявляет себя только целым и перестаёт быть частью — тогда он узурпирует господство: раковая клетка в теле, диктатор в обществе, подавляющее эго в психике. Это патологическая иерархия (онтологический «фашизм» одного над многими). Зеркальная болезнь — патологическая гетерархия, где холон считает себя только частью и растворяется в слиянии, теряя ценность и границы («тоталитаризм» многих над одним). Лечение в обоих случаях не в отмене иерархии, а в возвращении зарвавшегося холона на его место и реинтеграции.
Десятый принцип интегральной теории Уилбера: холоны не эволюционируют поодиночке, потому что единицей эволюции всегда выступает холон вместе со своей средой. Эволюция по сути экологична — индивид и его окружение развиваются совместно (со-эволюция). При этом Уилбер отделяет индивидуальный холон, у которого есть собственный устойчивый паттерн и центр самоосознания, от социального холона: тот тоже подчиняется правилам и развивается, но единого сознания и локуса «я» у него нет.
Одиннадцатый принцип: каждый уровень глубины холона — материя, жизнь, разум — поддерживает своё существование через сеть обменов с холонами такой же глубины в окружающей среде. Физическое тело обменивается с миром вещей и энергий, биология воспроизводится через эмоционально-сексуальные и хозяйственные связи в биосфере, разум — через обмен символами и смыслами в культуре и ноосфере. Чем глубже холон, тем важнее качество этих обменов и экосистем, от которых он зависит.
Холоны бывают индивидуальными и социальными, и у каждого есть внешний и внутренний аспект — так возникают четыре квадранта эволюции. Верхние относятся к индивиду, нижние — к коллективу; правые описывают внешнюю форму и поведение, левые — внутреннее сознание и культуру. Каждая точка в одном квадранте имеет коррелят в остальных, и все четыре линии развиваются взаимозависимо.
Ещё до интегральной теории буддизм подошёл к «четвёртому повороту» через необуддизм (рубеж XIX–XX вв., ответ Азии на колониализм и вестернизацию) и западный секулярный буддизм. Необуддизм делает акцент на рациональности, совместимости с наукой, социальной активности, универсализме и очищении от ритуалов и мифов. Секулярный буддизм оставляет практическое и психологическое ядро — медитацию, работу с эмоциями, этику сострадания, — минимизируя религиозную метафизику.
Четвёртый уровень (конкретно-операционный, мифико-буквальный, янтарный/синий) — ум правил и ролей: человек уже способен встать на точку зрения другого, но остаётся этноцентричным — «свой», если принимаешь мифологию группы. Одна абсолютная, богоданная истина (часто в единственной книге), жёсткое деление «мы/они», закон, порядок и конформизм; Бог принадлежит только своей группе, а убийство неверных может считаться подвигом. Эта стадия породила первые великие цивилизации и мировые религии; её патология — застревание в навязанных «сценариях».
Шестой уровень (плюралистический, зелёный) — «чувствительная самость»: сообщества, экологическая забота, эгалитаризм, диалог, мультикультурализм и релятивизм, стремление вместить как можно больше перспектив и активно принять чужие взгляды. Но это ещё первопорядковое сознание: оно считает свой плюрализм единственно верным и огульно отвергает любые иерархии, не отличая иерархий доминирования от иерархий роста. Тотальное отрицание всякого ранга — характерный признак этой стадии.