Книга · Б. Алан Уоллес · 23 идеи
Восемь мирских забот — четыре пары притяжений и отвержений: прибыль и убыток, удовольствие и боль, хвала и хула, слава и позор. Они правят повседневностью, потому что мы ошибочно принимаем их за надёжный путь к счастью и способ избежать страдания. Сердце практики — освобождение от привязанности к ним: по мере роста внешние источники удовольствия слабеют, а питает всё сильнее внутреннее чувство благополучия.
Кармические последствия делятся на поведенческие и средовые. Поведенческие — это устойчивые склонности (щедрость, враждебность, талант к музыке или математике), которые формируются в одной жизни и переносятся в следующую, усиливаясь; ими объясняют вундеркиндов и врождённые черты характера. Средовые следуют принципу «что посеешь, то и пожнёшь». Состояние ума в момент смерти сильно влияет на дальнейшее, а оно определяется привычными состояниями ума при жизни — потому важно день за днём отслеживать свои мысли.
Буддийская космология описывает три «измерения бытия» — чувственное царство, царство тонкой формы и бесформенное царство, — которые различаются глубиной и грубостью опыта, а не расположением в пространстве. Более тонкие уровни достигаются через глубокие состояния медитативного сосредоточения (самадхи), и перерождение в них возможно только как их следствие. Однако даже долгие пребывания в высших царствах не дают окончательного освобождения: карма истощается, и существо возвращается в чувственный мир вместе с непреодолёнными искажениями ума.
Согласно буддизму существует шесть типов существ, распределённых по трём царствам бытия: дэвы, асуры, люди, животные, преты и нараки. Перерождение в благих формах (дэвы, асуры, люди) порождается благотворной кармой, а в неблагих (животные, духи-преты, обитатели адов) — неведением, вожделением и ненавистью соответственно. Человеческая форма ценится выше всех, потому что даёт наибольший спектр опыта и уникальную возможность достичь пробуждения, а адские страдания — не наказание, а естественное следствие собственных прошлых поступков.
Корень несвободы, по буддизму, — неведение, которое воображает существование неотъемлемого, самосущего «я». Противоядие — прямое, неконцептуальное прозрение того, что такого «я» нет; обретший его называется арьей и неизбежно движется к освобождению. Когда неведение растворяется, исчезают и порождённые им омрачения, обрывается накопление новой кармы и власть старой — так рождается архат, свободный от искажений ума; он может чувствовать физическую боль, но не отождествляется с ней.
Обычное удовольствие, по буддизму, — лишь временное ослабление неудовлетворённости, зависящее от внешних условий и потому «загрязнённое». Благополучие архата принципиально иное: оно рождается из внутренней равностности и свободы от чувства «моего» и не нуждается в контрасте с горем. К этому состоянию можно устремляться, разворачиваясь не наружу за развлечениями, а вовнутрь — успокаивая навязчивое мышление; но у непросветлённого такое спокойствие преходяще, пока не искоренены сами искажения ума.
В буддизме формальный вход в традицию — принятие Прибежища в Трёх драгоценностях: Будде, Дхарме и Сангхе (по аналогии — врач, лечение и ухаживающие). Различают временное прибежище (защита в текущих бедах, вроде обращения к врачу при болезни) и окончательное (работа с корнями неудовлетворённости и духовное пробуждение). Решающим считается внутреннее вверение себя этим опорам: без него внешняя церемония пуста, а с ним человек уже буддист.
Как выбрать духовного наставника, если будд и архатов не отыскать. Ключ — владение тремя тренировками (нравственность, устойчивость ума, мудрость о бессамостности), их применение в собственной жизни и сострадательная, а не корыстная мотивация: тот, кто учит ради наживы, престижа или власти, преподаёт не Дхарму. От ученика требуются три качества: непредвзятость (не цепляться за свои мнения лишь потому, что они свои), различение (активная проверка вместо слепой веры) и устремление применить учение на опыте.
Метод очищения кармических отпечатков — «четыре лекарственные силы»: раскаяние, противоядие (любые благие действия, особенно доброта и прозрение), решимость впредь избегать поступка и опора (прибежище либо развитие сострадания). Ключевое различие проводится между раскаянием и виной: раскаяние направлено на поступок и его последствия и толкает к исправляющему действию, тогда как вина — это зацикленная на себе самокритика («я плохой, ничего не заслуживаю»), которую традиция считает разновидностью лени и омрачением ума.
Четыре опоры для начинающих на «срединном пути»: (1) внутренняя уверенность от нравственной чистоты — не безупречность, а искреннее стремление не вредить и исправлять сделанное; (2) защита «чувственных врат» — избегать провоцирующих ситуаций и не раскручивать в уме обиду до ярости; (3) памятование и бдительность как связка между учением и жизнью; (4) простота и удовлетворённость. Без осознанности практики фактически нет: без неё человек механически реагирует привязанностью на приятное и враждебностью на неприятное.
Медитативная безмятежность (шаматха) требует шести условий: одно внешнее — тихое, безопасное и обеспеченное необходимым окружение с совместимыми людьми; и пять внутренних — малость желаний, удовлетворённость текущим, ограничение прочей деятельности, чистая нравственная дисциплина и устранение навязчивого, машинального мышления (речь не о прекращении мысли вообще, а о компульсивном, изнуряющем потоке). Без этих условий устойчивость ума не разовьётся, сколько ни старайся одной техникой.
В любой медитации важны два фактора осознавания: памятование удерживает внимание на объекте (иначе ум соскальзывает, как тюлень с гладкой скалы), а бдительность следит за качеством самого осознавания. Устойчивости мешают две крайности — возбуждённость (внимание уводит вовне, порождается желанием, цепляется за звуки и раскручивает истории) и вялость (ум «тонет» в объекте без ясности и скатывается в сонливость). Памятование и бдительность — противоядия от обеих, а их плод — устойчивость и ясность (яркость самого осознавания), которые развивают поэтапно: сначала расслабление, затем устойчивость, затем ясность.
Форма шаматхи — наблюдение самого «естественного осознавания». Начинают с ощутимого объекта (естественное дыхание), затем следуют совету Тилопы: не вовлекаться в мысли, а наблюдать осознавание. У осознавания нет формы, цвета и места, поэтому используют приём: взять мысль-объект (например, фразу «Что есть ум?»), и когда она угаснет, удержать внимание в промежутке — на пустом, ничем не заслонённом осознавании. Образ: следишь за мыльным пузырём, он лопается, а внимание остаётся покоиться в пустом пространстве.
Любящая доброта — противоядие от самого разрушительного омрачения, ненависти, которая прежде всего калечит самого ненавидящего (лелеять обиду — раздувать её, чтобы она гнила внутри). Простая и глубокая практика — деконструкция объекта ненависти: последовательно спрашиваешь, ненавидишь ли тело, ум (а он не единая вещь, а меняющийся поток обусловленных событий), и где же та «неотъемлемо дурная личность» — и обнаруживаешь, что отдельного самосущего «я», которое можно ненавидеть, попросту нет. Цель — распространить доброту на всех равно.
Випашьяна (медитация прозрения, опирающаяся на устойчивый ум и нравственную дисциплину) в форме сатипаттханы делится на четыре применения памятования — к телу, чувствам, уму и прочим явлениям, — идя от грубых объектов к тонким. Памятование удерживает непрерывность осознавания, бдительность разумно проверяет опыт. Суть — всё чётче отличать собственные концептуальные проекции от того, что даёт сама реальность: обычно интерпретация идёт полубессознательно и мы принимаем её за достоверное восприятие; практика «рассекает» проекции успокоенным умом и пробивается к реальности без наслоений.
Первое применение памятования — к телу, начиная с простейшего объекта: позы и движения (сидя, стоя, при ходьбе, лёжа). Обычно ум оторван от настоящего и занят прошлым или будущим; направляя осознавание на подошвы стоп при медленной, целенаправленной ходьбе, человек «заземляется» и возвращается в настоящее. Разбирая простое действие — поднятие руки — на намерение и движение, обнаруживаешь, что нигде нет автономного «я», которое отдавало бы команду и двигало рукой; так практика тела ведёт к прозрению бессамостности.
Вторая опора випашьяны — наблюдение за чувствами в узком смысле веданы: простыми тонами удовольствия, боли и нейтральности. Мы привычно отождествляемся с ними («я несчастен», «я счастлив»), хотя это лишь мимолётные события, порождённые причинами и условиями, и они ничьи. Их ключевое свойство — непостоянство, которое отождествление скрывает, подменяя иллюзией устойчивого состояния; цепляние за приятное бесплодно, ведь всё непрерывно меняется.
Третья опора випашьяны — наблюдение за самим умом и его состояниями (неведением, гневом, привязанностью), а не за чистым осознаванием. Обычно, вспыхнув, гнев мгновенно захватывает нас, и мы говорим «я сердит», отождествляясь с событием, которым не являемся. Памятование не подавляет гнев, а даёт паузу и выбор: наблюдать состояние вместо того, чтобы действовать из него. Негативные состояния приходится «кормить» воспоминаниями об обидах — не подпитываемые, они угасают; а помрачённый ум лучше не пускать в дело, как повреждённое запястье.
Четвёртая, самая тонкая опора випашьяны обобщает предыдущие: проверяя тело, чувства, ум и даже само осознавание, практикующий раз за разом находит лишь события, которые возникают и угасают, но не отдельного деятеля, «я». Когда ум устойчив, чувство контролирующего эго отключается, и видно, что телесное и умственное поведение возникает во взаимосвязи с другими событиями, без управляющего центра. Вывод — вместо автономного «я» существует сеть взаимозависимых процессов, работающих сама по себе; это нужно проверить на собственном опыте и распространить на понимание других.
Основы буддизма по Уоллесу: источник счастья лежит не в самих событиях и вещах, а в качествах ума, поэтому счастье доступно в любой момент и не зависит от внешних обстоятельств. Привычка помнить только неприятное, винить в страдании внешние факторы и зацикливаться на недостатках других — «извращённая медитация», которая рождает горе и конфликты и даже притягивает негатив. Практика отречения от привязанностей и «настрой воина», предвкушающего трудности как повод для роста, позволяют перевернуть отношение к невзгодам.
Уоллес отмечает: превращать в духовный рост радости труднее, чем невзгоды, потому что благополучие рождает самодовольство и особую «духовную лень» — усердие в бессмысленных делах. Помочь могут две медитации. Первая — на непостоянстве: не отравлять радость, а ясно осознавать преходящую природу всего, чем наслаждаешься, чтобы радоваться без опьянения. Вторая — на удовлетворённости: направив доброту к себе, разглядеть, чего мы ищем на самом деле и как много у нас уже есть.
Мудрость постижения пустотности — основа сострадания, и они неразделимы, как соединённые в медитативной мудре ладони: одна символизирует мудрость, другая сострадание. Мы постоянно овеществляем восприятие — приписываем вещам самостоятельное существование, забывая о вкладе воспринимающего ума. С точки зрения мадхьямаки явленный мир подобен сну, а «пустой» значит не полый, а лишённый независимого существования.
Обычно мы безгранично сочувствуем лишь себе, тратя жизнь на соответствие собственным концепциям. Подлинное сострадание рождается, когда видишь другого без ярлыков, и оно неотделимо от самой способности восприятия — природы Будды. Высшая практика — не жалеть человека со стороны, а заменить свою точку зрения его восприятием, взглянуть на мир его глазами, опираясь на конкретные страхи и надежды.