Тег · 41 идея
Люди и компании готовы переплачивать за полное устранение риска и избегают гарантированной потери, даже когда математически это невыгодно. Поэтому вместо верного небольшого убытка выбирают азартную ставку с шансом потерять гораздо больше. Такое неприятие определённой потери и толкает компании к разорительным решениям.
Данные устойчиво показывают: стабильно обыгрывать рынок вдолгую удаётся лишь крошечной доле профессиональных фондов, и она год от года сокращается — рассчитывать оказаться среди победителей самонадеянно. Активная торговля превращается в игру с нулевой суммой против рынка и этих фондов. Разумнее пассивная стратегия: инвестировать в фонды, держать географическую пропорцию активов близко к рынку и подбирать долю акций и защиты под свой горизонт и риск.
Размер компании определяется соотношением стоимости внутренних и внешних транзакций. Если сделать что-то самим дешевле, чем заказать на стороне, фирма нанимает больше людей; если внешний подрядчик обходится дешевле без потери качества, штат сокращается. Технологии снижают стоимость внешних сделок, толкая компании к аутсорсингу.
Штат компаний будет сокращаться, поскольку услуги, прежде делавшиеся только внутри, начнут отдавать на аутсорс. Равикант предсказывает, что жизнь топ-менеджера или ML-инженера станет похожа на карьеру голливудского актёра: агент или приложение подбирает проект на пару месяцев, заказчик оценивает тебя по отзывам, затем — перерыв до следующего контракта.
Пересказ идей Мейсона: капиталистическая модель исчерпывается, и на смену ей идёт смесь социализма и технократии. Признаки — бесплатные общественные продукты вроде Википедии, растущее неравенство, экологический кризис. Автор предлагает планировать экономику на данных, автоматизировать производство, социализировать финансы, ввести базовый доход и перейти на возобновляемую энергию.
Около 40 тысяч лет назад Homo sapiens совершил когнитивный скачок — искусство, счёт времени, костяное оружие, требующее понимания траектории. Толчком стал климатический стресс, загнавший людей к побережьям и подтолкнувший к бартеру. Обмен научил безопасно находиться рядом с чужими, строить доверие и эмпатию, развил абстрактное мышление — и через это люди начали лучше понимать самих себя.
Из-за неприятия потерь угроза потерять имеющееся ощущается сильнее, чем шанс приобрести, даже когда упущенная выгода объективно больше. Поэтому компании неохотно идут на реформы, а на переговорах трудно договориться: уступка воспринимается как потеря, боль от которой перевешивает удовлетворение другой стороны.
Человечество проходит третий за свою историю нелинейный технологический скачок: от собирательства к аграрной эре, затем к индустриальной, а теперь — к информационной. Каждый переход менял главный дефицит: сначала не хватало еды, потом земли, потом капитала, а сегодня — внимания. Чтобы новый переход прошёл мягко, автор предлагает расширить свободу на трёх уровнях: экономическом (базовый доход), информационном (доступ к данным) и психологическом (осознанность).
Крепостное право выводится из финансовой логики Московского государства: войны на западе оплачивались освоением малолюдного востока. Служилым людям давали землю в обмен на обязанность воевать и выставлять отряд — так закрепостили сначала помещиков. Помещикам же нужны были рабочие руки, и свободный переход крестьян постепенно ограничивали, пока не запретили вовсе. В итоге крепостничество почти четыре века служило «насосом», финансировавшим рост державы.
На вопрос о системной безработице из-за ИИ Тегмарк приводит аналогию экономиста Кларка: лошади в 1900-м могли бы успокаивать себя тем, что раньше страхи перед машинами не сбывались и новые «профессии» найдутся. Но новых занятий для лошадей так и не появилось — их поголовье в США рухнуло с ~26 млн в 1915-м до 3 млн к 1960-му. Намёк: прошлая устойчивость к автоматизации не гарантирует, что люди не разделят судьбу лошадей.
Залоговые аукционы 1995 года, предложенные Потаниным под предлогом эффективных новых собственников, правительство использовало политически: деньги от них шли на погашение зарплатных долгов, а выплаты превращали в агитацию за Ельцина. Хитрый пункт позволял государству отменить аукцион в течение года. Будущие олигархи, понимая, что победа Зюганова аннулирует сделки, всей мощью своих СМИ и денег поддержали Ельцина — так крупнейшие компании ушли с огромной скидкой в обмен на политическую лояльность.
Инфляция неодинакова для разных доходных групп, потому что структура их потребления сильно различается, а товары разных сегментов дорожают по-разному. Единая официальная цифра — это «средняя температура по больнице»: она опирается на стандартную потребительскую корзину и не учитывает, что дорогие товары десятилетиями растут в цене быстрее.
Деление искусства на «высокое» и «развлекательное» во многом задаётся не качеством, а системой, в которой оно существует: некоммерческое кажется благородным просто потому, что не гонится за прибылью. Но окупаемость — лишь способ существования; чтобы нравиться массам, продукт должен быть безупречным. Пример — «Волшебная флейта», написанная как развлечение, а ныне звучащая в лучших оперных театрах.
Большая часть денег, привлечённых стартапами, уходит на зарплаты и на привлечение пользователей через рекламу в Facebook и Google. Поэтому, выживет стартап или нет, эти платформы всё равно остаются в выигрыше.
Фрейнахт объясняет катастрофу коммунизма дисбалансом между четырьмя сферами развития. Маркс, будучи зачаточным «постмодернистом», хотел общества за пределами денежного обмена, но не понял, что для этого нужна соответствующая пост-капиталистическая психология, поведение и культура населения. Замечая лишь материальную сферу, марксизм «выколол себе глаза» редукционизмом, и «реальный социализм» выродился в госкапитализм.
Фрейнахт указывает на перекос: экономико-технологическая мир-система развилась куда быстрее трёх других сфер — психологии, поведения и культуры. Глобальной цифровой экономике не соответствует ни система управления, ни объемлющий нарратив, поэтому она плодит по всему миру «проигравших» и разрушительные реакции. Парадокс в том, что решать эти внешние системные проблемы придётся, повернувшись внутрь — к своим эмоциям и отношениям с собой, другими и миром.
Парадокс благополучия: более богатые «постматериалисты» бывают удовлетворены жизнью меньше, чем относительно бедные «материалисты». Инглхарт объясняет это тем, что для постматериалистов экономические цели уже вторичны, а на их удовлетворённость сильнее влияют другие запросы — например, политическое участие, которое существующие институты не всегда позволяют реализовать.
Расхожая инвесторская максима (приписываемая Баффету, хотя первоисточник не подтверждён): рынок перекачивает деньги от нетерпеливых к терпеливым. Ценность её в том, что она предельно ёмко формулирует главную установку начинающего инвестора — выигрывает не активность и суета, а выдержка и долгий горизонт.
Даймонд объясняет доминирование евразийских цивилизаций географией, а не превосходством народов. В Евразии оказалось много пригодных для одомашнивания растений и животных, что дало сельское хозяйство, оседлость, излишки и иерархию («ружья»); тесный контакт со скотом выработал иммунитет к болезням, косивший другие народы («микробы»); а протяжённость и связность континента позволили торговать, воевать и распространять технологии («сталь»).
Едкая ирония о двойных стандартах в отношении накопительства. Человека, забившего квартиру газетами, или женщину с трейлером кошек мы зовём сумасшедшими. Но тех, кто патологически накапливает состояния такого масштаба, что это ввергает в бедность целые нации, мы помещаем на обложку Forbes и выставляем образцом для подражания.
Идея безусловного базового дохода как гарантии счастья игнорирует то, как психика воспринимает благополучие. Люди счастливы не от абсолютного уровня достатка, а от сравнения себя с окружением: сообщества, где все на одном уровне и заняты делом, дают ощущение счастья даже при бедности. ББД накормит, но пока соседи живут лучше, люди останутся недовольны, а расслоение только усилится.
Кофеин рассматривается как незаметный двигатель истории. В IX веке кофе распространился в арабском мире, помог концентрироваться на сложных задачах и частично вытеснил алкоголь (кипячение обеззараживало воду без вреда для разума), способствуя расцвету науки. Позже в Европе он поддержал индустриальную революцию: заводам с ночными сменами и точными расчётами нужен был стимулятор вместо алкоголя, и кофе помог оторвать труд от солнечных ритмов.
Переход от офиса к удалёнке — не просто следствие пандемии, а возврат к доиндустриальной норме, когда быт и труд жили в одном пространстве. Разделение дома и работы длилось около 150 лет как черта массового индустриального общества и держится больше по инерции. В постиндустриальном мире всё больше людей становятся «ремесленниками» идей и текстов и «лавочниками» интернета, снова совмещая жильё и работу.
Оторванная от учения Будды медитация превратилась в подобие фитнеса и внушает, что причина страданий всегда внутри нас, а не в социальных и экономических условиях. Так осознанность гасит естественное возмущение несправедливостью и становится удобным для корпораций инструментом: вместо изменения условий — «закрой глаза и дыши». Сама по себе практика не зло, но опасна, когда её фетишизируют и используют для оправдания интересов определённого класса.
Земля — лучшая планета для человека, и разговоры про Марс наивны, но долгосрочно нас ждёт энергетический тупик: потребление растёт на 3% в год, то есть удваивается каждые 25 лет, и через пару столетий пришлось бы застелить солнечными панелями всю планету. Конечные ресурсы при бесконечном спросе ведут к нормированию и к тому, что потомки будут жить хуже нас. Выход — выйти в Солнечную систему за практически неограниченной энергией, удешевив запуски и научившись использовать ресурсы прямо в космосе.
Аукцион — концентрированный пример того, как несколько когнитивных искажений срабатывают одновременно и усиливают друг друга: социальное доказательство (торги публичны), эффект контраста (сравнение с текущей, а не начальной ценой), тяга к последовательности (выйти — значит отречься от прежней позиции), влияние авторитета ведущего и ловушка невозвратных затрат. Совместный эффект и порождает результаты, которые со стороны кажутся абсурдными.
Инженеры упрекают маркетологов, что те «раздувают пузыри», тогда как настоящую ценность создают физические продукты. Но материальная ценность масштабируется только через рост производства и, значит, экологического следа, а нематериальная ценность масштабируется без роста загрязнений. В этом и одно из преимуществ капитализма над социализмом, где по трудовой теории стоимости признаётся лишь материальный источник ценности.
Люди чаще выбирают не то, что вероятнее всего окажется лучше, а то, что с меньшей вероятностью окажется хуже — то есть минимизируют риск, а не максимизируют выигрыш. На этом стоит брендинг (вложения бренда сигналят о надёжности), карьерное поведение (безопаснее делать предсказуемое, чем рисковать), сила привычек и даже смысл конституционного монарха — не оптимизировать лучший исход, а исключить худший.
Когда единственная высокомаржинальная ценность — внимание, все бизнесы делятся на владельцев внимания (соцсети, медиа, производители контента, поисковики) и его покупателей (рекламодатели). Цена внимания растёт, поэтому маржа покупателей падает к нулю, и им остаётся либо самим научиться привлекать и удерживать аудиторию, либо быть поглощёнными. Складывается новая пирамида: хозяева внимания и трафика наверху, зависимые «коммерсанты» и «бизнес-рабы» внизу.
Эванс описывает три способа строить технологическую компанию — по направлению во времени. Шаг из будущего реализует видение на 2030-й (в 2021-м это Веб3 и метавселенная, ставшие главными потому, что смогли переопределить себя). Шаг из настоящего воплощает идеи 2010-х — SaaS и облачную инфраструктуру. Шаг из прошлого разрушает старую экономику идеями 2000-х: электронная торговля, стриминг, модели «Uber for X in Y».
Регулирование интернет-гигантов не ново: то же было с вычислениями в 1970-80-е. Проблемы делятся на три типа — компании вредят другим компаниям, вредят людям и служат инструментом для «плохих людей», и каждый тип требует своего решения. Разделение корпораций затронет только рекламный рынок, но не породит новых продуктов и не решит остальные проблемы. Регулируют не отрасли целиком, а отдельные аспекты, и всё осложняется экстерриториальностью законов.
Теория U исходит из того, что мир в переходном периоде: старое рушится, новое ещё не оформилось. Кризис проявляется тремя расколами — экологическим (разрыв человека с природой), общественным (разрыв между людьми) и духовным (разрыв человека с собой). Эти расколы, подкреплённые статистикой неравенства, экологического следа и самоповреждения, порождают набор системных «пузырей»: экологический, доходов, финансовый, технологический, лидерства, потребления, власти и собственности.
Переход экономики от эго- к эко-осознаванию Шармер предлагает подкрепить инновациями в восьми областях, напрямую нацеленными на системные «пузыри»: относиться к природе как к экосистеме; превращать труд в предпринимательство ради блага; сделать капитал средством воплощения намерений, а не накопления; дать людям быть творцами технологий; развивать со-лидерство вместо супер-эго; перейти к экономике совместного потребления и показателям вроде национального счастья; дополнить управление совместным осознаванием системы; ввести общественную собственность в интересах будущих поколений.
Чернова разбирает кризис российского массового жилья: «человейники» эконом-класса — это «суррогатное жильё», где нет нормального потребительского рынка, потому что один формат обслуживает сразу спекулятивный, инфляционный и «беженский» спрос выживания. Корень — рентная экономика и отсутствие класса домовладельцев, отвечающих за дом как целостный объект (лишь 3% жильцов открыли домовой счёт). Отсюда абсурдный общий фонд капремонта и будущая неразрешимость сноса. Предлагаемые решения: закреплять собственника-домовладельца ещё до стройки, привязывать к застройке социальные цели, возрождать формат доходных домов.
Со времён теста Тьюринга разработка ИИ незаметно нацелилась на имитацию человека, то есть на автоматизацию, а не на аугментацию — усиление человеческих способностей. Автоматизация просто заменяет труд машиной, и к ней подталкивают все стимулы: технические, бизнесовые, налоговые. Но именно аугментация исторически создавала больше ценности и вела к более справедливым результатам, тогда как тотальная автоматизация лишает людей места в экономике и разгоняет неравенство.
Чтобы оценить влияние ИИ, его помещают в два класса технологий: технологии общего назначения (электричество, компьютер) и революционные технологии (сельское хозяйство неолита, паровой двигатель), которые в корне меняют характер производства. ИИ может стать следующей революционной технологией, резко сократив роль человеческого труда. Пока его эффект сдерживают технические ограничения и сложности внедрения, но потенциал огромен — вплоть до замены людей в большинстве задач в течение века.
Культурные различия коллективистского Востока и индивидуалистского Запада формируют бизнес-среду. Низкое доверие в восточных обществах (отчасти из-за этнического и языкового разнообразия) породило суперприложения; ставка на мнение окружающих делает товары «напоказ» и свадьбы сверхзатратными. Из-за отсутствия почасовой оплаты люди не ценят своё время, поэтому в Индии не работает подписка, но работает реклама. А новым Китаем страна не станет, пока женщины почти не участвуют в экономике.
Гендерный парадокс STEM: чем выше в стране равенство полов, тем меньше женщин идёт в технические специальности. В США, где женщины свободны в выборе, они составляют лишь около 18% выпускников по компьютерным наукам. Одно из объяснений: в менее равных странах STEM — оптимальный путь к финансовой независимости, а там, где равенства больше, женщины могут выбирать то, что им действительно нравится.
Термин «разрушительная инновация» Клейтона Кристенсена часто употребляют неверно. Строго он описывает, как маленький игрок закрепляется в непривлекательном для лидера сегменте или среди тех, кто раньше не мог позволить себе продукт, и лишь потом идёт в мейнстрим. Uber и Tesla по этой логике — поддерживающие, а не разрушительные инноваторы; различать их важно, потому что лидеры чаще проигрывают именно разрушителям.
С 1870 по 1970 год производительность труда выросла в 50 раз, но после 1970-го рост почти остановился — и это несмотря на бурный технический прогресс. Автор связывает застой в том числе с тем, что технологии вроде смартфона стали источником отвлечений, а выгоды от роста распределяются неравномерно: за полвека производительность выросла в 2,5 раза, а оплата труда — лишь примерно на 20%.
Свод из 17 целей устойчивого развития ООН описывает общую рамку: удовлетворять потребности нынешнего поколения, не лишая будущие их возможностей. Цели охватывают бедность, голод, здоровье, образование, равенство, климат, экологию, экономику и глобальное партнёрство. Практический смысл — свериться, служит ли твоя деятельность хотя бы одной из них.