Тег · 33 идеи
Одна из корневых проблем человечества — граница между «мы» и «они»: нейронные цепи эмпатии включаются, только когда мы считаем другого частью своей группы. Отсюда нетерпимость к чужому мнению, публичное шельмование и радикализм. В соцсетях алгоритмы усиливают этот эффект внутри информационных пузырей, делая людей глухими к фактам и враждебными к оппонентам.
Размер компании определяется соотношением стоимости внутренних и внешних транзакций. Если сделать что-то самим дешевле, чем заказать на стороне, фирма нанимает больше людей; если внешний подрядчик обходится дешевле без потери качества, штат сокращается. Технологии снижают стоимость внешних сделок, толкая компании к аутсорсингу.
Пересказ идей Мейсона: капиталистическая модель исчерпывается, и на смену ей идёт смесь социализма и технократии. Признаки — бесплатные общественные продукты вроде Википедии, растущее неравенство, экологический кризис. Автор предлагает планировать экономику на данных, автоматизировать производство, социализировать финансы, ввести базовый доход и перейти на возобновляемую энергию.
Фильм "Социальная дилемма" критикует соцсети за одностороннюю подачу информации, но сам поступает так же: авторы не дали слова носителям альтернативных взглядов, хотя брали у них интервью перед съёмками. Отсюда упрёк в лицемерии.
Тезис о росте подростковых суицидов из-за соцсетей подан тенденциозно: сравнивают с аномально низким 2004 годом, а не с более высокими 1970-ми, и умалчивают о снижении суицидов среди ЛГБТК-подростков, которому соцсети помогли.
Обсуждая вред гаджетов для подростков, редко сравнивают его с вредом прежних форм досуга. А ведь альтернативой десятилетия назад были пьяные вечеринки, опасное вождение, нежелательные беременности — тоже далеко не безобидные.
Человечество проходит третий за свою историю нелинейный технологический скачок: от собирательства к аграрной эре, затем к индустриальной, а теперь — к информационной. Каждый переход менял главный дефицит: сначала не хватало еды, потом земли, потом капитала, а сегодня — внимания. Чтобы новый переход прошёл мягко, автор предлагает расширить свободу на трёх уровнях: экономическом (базовый доход), информационном (доступ к данным) и психологическом (осознанность).
В информационную эру навык саморегуляции становится условием нормальной жизни. Поток контента вызывает тревогу и ярость, алгоритмы запирают в «пузырях фильтров» и эксплуатируют слабости пользователя. Чтобы сохранить критическое мышление и творчество, нужно менять привычные способы реагирования на информацию — этому учат давние традиции от стоицизма до буддизма, позволяющие отвечать на ситуации осознанно, а не импульсивно.
Метафора, объясняющая силу четырёх техногигантов через базовые человеческие влечения. Google обслуживает голову — интеллектуальные запросы; Facebook — сердце, связь с близкими; Amazon — живот, телесные потребности; Apple — влечение к статусу и размножению, как и прочие атрибуты понтов. Каждая компания закрепилась на своём «органе» человеческих потребностей.
Провокационный тезис: рост приватности тормозит развитие цивилизации. Односторонняя конфиденциальность усиливает корпорации и государства, которые знают о нас много, тогда как мы о них — мало. Радикальная прозрачность («все знают всё обо всех») ускорила бы диагностику болезней, профилактику преступлений, мэтчинг и инновации, а технически опиралась бы на публичные блокчейн-базы. Автор признаёт контраргументы — энтропийную асимметрию (разрушать легче, чем создавать) и потребность в приватности для комфортного онлайн-поведения, но считает целостную открытую личность здоровее фрагментированной.
С приходом цифровых коммуникаций классическая маркетинговая модель 4P (Price, Product, Placement, Promotion) дополняется моделью 4E: Experience (важен весь путь к покупке, а не только продукт), Exclusivity (труднодоступность и высокая цена создают эксклюзивность, которая продаётся), Engagement (маркетинг — двусторонний диалог, слушай клиента) и Emotion (продавать эмоции, чтобы выделиться и заслужить лояльность).
Большая часть денег, привлечённых стартапами, уходит на зарплаты и на привлечение пользователей через рекламу в Facebook и Google. Поэтому, выживет стартап или нет, эти платформы всё равно остаются в выигрыше.
Технологии скоро позволят создавать «новых людей» — транслюдей (генетика, нейроинтерфейсы) и нео-людей (сильный ИИ), вплоть до общего сверхразума. Каким он станет, зависит от того, какие ценности он считает из нашего нынешнего поведения — отношения к другим видам, планете и друг к другу. Поэтому ценности гуманизма важно утверждать уже сейчас, чтобы не создать и не поработить новый вид людей.
Фрейнахт указывает на перекос: экономико-технологическая мир-система развилась куда быстрее трёх других сфер — психологии, поведения и культуры. Глобальной цифровой экономике не соответствует ни система управления, ни объемлющий нарратив, поэтому она плодит по всему миру «проигравших» и разрушительные реакции. Парадокс в том, что решать эти внешние системные проблемы придётся, повернувшись внутрь — к своим эмоциям и отношениям с собой, другими и миром.
Автор предлагает смотреть на жизнь в интернете как на огромную многопользовательскую игру: то, как ты в неё играешь — что публикуешь, в каких сообществах участвуешь — определяет и онлайн-, и офлайн-результаты. Ходы в одной сфере открывают возможности в другой, а происхождение и диплом больше не решают. Первый шаг — осознать, что ты уже играешь.
Лем видит цель ИИ не в замене человека, а в усилении интеллекта — как следующий этап революции после физической аугментации. Логика: сложность науки растёт быстрее, чем можно наращивать людской ресурс, поэтому мы обучаем «ученика», который превзойдёт учителя и дальше рекурсивно обучает следующего, разгоняя развитие. Тело и «биологические» чувства при этом переносить в машину, по Лему, не нужно — эволюция и культура нагрузили нас изъянами и предрассудками.
Итоги небольшого опроса 100 человек 18–24 лет (2020): YouTube — главный источник развлечений и образования, книги почти не читают, новости берут из соцсетей, рекламе не доверяют и блокируют её. Многие хотят своё дело, отказываются от собственности в пользу шеринга, жалуются на сон и всё труднее находят достоверную информацию.
Гуманизм — способность не убивать и сострадать — рассматривается как хрупкая надстройка, которая держится на технологическом прогрессе и доступе к внешней энергии. Пока выживание не закрыто, включается биологический механизм борьбы за ресурс, и человечность быстро деградирует (примеры блокады и лагерей). Сложность и мораль существуют на градиенте перехода энергии, как порядок существует на градиенте к энтропии.
Земля — лучшая планета для человека, и разговоры про Марс наивны, но долгосрочно нас ждёт энергетический тупик: потребление растёт на 3% в год, то есть удваивается каждые 25 лет, и через пару столетий пришлось бы застелить солнечными панелями всю планету. Конечные ресурсы при бесконечном спросе ведут к нормированию и к тому, что потомки будут жить хуже нас. Выход — выйти в Солнечную систему за практически неограниченной энергией, удешевив запуски и научившись использовать ресурсы прямо в космосе.
Учёные с помощью квантового компьютера Google впервые создали «кристалл времени» — систему, части которой вечно колеблются в устойчивом цикле, не тратя энергии. Это новое состояние вещества нарушает второй закон термодинамики и симметрию сдвига во времени: объект одновременно стабилен и постоянно меняется, что делает время в чём-то подобным пространственному измерению.
Господство текста — историческая случайность: он стал посредником лишь потому, что технологий записи звука и изображения не существовало, тогда как естественный для человека интерфейс — живое общение. С развитием аудио и видео, у которых выше пропускная способность и которые доступны даже неграмотным, текст вытесняется — от YouTube и Instagram до TikTok. Уход поколения Z в видео — это возврат к более естественному способу передачи информации.
Универсальный дизайн («одно для всех») на практике подстраивается под доминирующую группу: усреднённое решение обслуживает большинство, а меньшинства выпадают — от дозатора мыла, не видящего тёмную кожу, до алгоритмов, отказывающих женщинам в кредите. Инклюзивный подход («одно для одного») отказывается усреднять пользователя и делает ставку на персонализацию, но такие решения часто дороги и технически неустойчивы.
Мысленный эксперимент из фантастики Уоттса: в 2082 году люди, потерявшие мотивацию к жизни, могут отдать государству мозг как вычислительный ресурс для гигантского компьютера. Тело поддерживают в искусственной коме, а платой служит подключение к виртуальной реальности, где можно быть кем угодно и делать что угодно, включая общение с близкими. Идея заостряет вопрос о цене эскапизма и о том, чем мы готовы пожертвовать ради исполнения желаний во сне.
Прорывные технологии раскрываются не тогда, когда ими латают старые задачи, а когда с их помощью создают то, чего раньше не существовало. Автор проводит аналогию с интернетом: Веб1 просто перенёс офлайн в сеть, Веб2 породил принципиально новое — соцсети и онлайн-сервисы. Пока блокчейн применяют к прежним проблемам (поставки, билеты, выборы), это скевоморфизм; настоящий Веб3 начнётся, когда на нём построят невозможное без него.
Алгоритмы машинного обучения нередко несправедливы из-за перекосов в обучающих данных: распознавание лиц у IBM, Microsoft и Megvii ошибалось на темнокожих женщинах в сотни раз чаще, чем на белых мужчинах. Столкнувшись с этим, легко впасть в выученную беспомощность. Но пример исследовательницы показывает обратное: вместо смирения она написала производителям, и IBM за недели улучшила распознавание в десятки раз — изменения возможны, но требуют проактивности.
Эванс описывает три способа строить технологическую компанию — по направлению во времени. Шаг из будущего реализует видение на 2030-й (в 2021-м это Веб3 и метавселенная, ставшие главными потому, что смогли переопределить себя). Шаг из настоящего воплощает идеи 2010-х — SaaS и облачную инфраструктуру. Шаг из прошлого разрушает старую экономику идеями 2000-х: электронная торговля, стриминг, модели «Uber for X in Y».
Регулирование интернет-гигантов не ново: то же было с вычислениями в 1970-80-е. Проблемы делятся на три типа — компании вредят другим компаниям, вредят людям и служат инструментом для «плохих людей», и каждый тип требует своего решения. Разделение корпораций затронет только рекламный рынок, но не породит новых продуктов и не решит остальные проблемы. Регулируют не отрасли целиком, а отдельные аспекты, и всё осложняется экстерриториальностью законов.
Чтобы оценить влияние ИИ, его помещают в два класса технологий: технологии общего назначения (электричество, компьютер) и революционные технологии (сельское хозяйство неолита, паровой двигатель), которые в корне меняют характер производства. ИИ может стать следующей революционной технологией, резко сократив роль человеческого труда. Пока его эффект сдерживают технические ограничения и сложности внедрения, но потенциал огромен — вплоть до замены людей в большинстве задач в течение века.
Вред соцсетей для общества, вероятно, преувеличен. Мета-обзор Хайдта и Бейла показал, что онлайн люди сталкиваются с большим разнообразием мнений, чем офлайн; фейковые новости постоянно получают менее 2% американцев, и те обычно не меняют своих взглядов; а экстремистские видео смотрят в основном подписчики и переходящие по внешним ссылкам, а не жертвы рекомендаций.
Автор разбирает популярные сценарии, по которым AGI мог бы уничтожить человечество (максимизатор скрепок, конкуренция за ресурсы, «люди как муравьи»), и находит каждый неубедительным: достаточно умный интеллект отбросил бы абсурдную цель, предпочёл бы освоение космоса и кооперацию войне, а люди сохраняют доступ к его инфраструктуре. Вдобавок AGI, вероятно, вообще не возникнет: нынешний ИИ лишь пересобирает уже известные данные, тогда как создавать принципиально новое умеет человек.
Термин «разрушительная инновация» Клейтона Кристенсена часто употребляют неверно. Строго он описывает, как маленький игрок закрепляется в непривлекательном для лидера сегменте или среди тех, кто раньше не мог позволить себе продукт, и лишь потом идёт в мейнстрим. Uber и Tesla по этой логике — поддерживающие, а не разрушительные инноваторы; различать их важно, потому что лидеры чаще проигрывают именно разрушителям.
С 1870 по 1970 год производительность труда выросла в 50 раз, но после 1970-го рост почти остановился — и это несмотря на бурный технический прогресс. Автор связывает застой в том числе с тем, что технологии вроде смартфона стали источником отвлечений, а выгоды от роста распределяются неравномерно: за полвека производительность выросла в 2,5 раза, а оплата труда — лишь примерно на 20%.
Прорывные открытия редко сразу меняют мир: китайцы пускали порох на фейерверки, ацтеки ставили колесо только на игрушки, а изобретение батареи не дало быстрого рывка в электричестве. Потенциал не видят даже эксперты — новое проходит стадии «что за чушь» → «в этом что-то есть» → «кто же этого не знал». Чтобы не проглядеть возможности, автор предлагает оптимизм, отказ считать прогресс данностью, установку на улучшения и регулярное время на обучение и эксперименты.