Тег · 31 идея
В общении с людьми из другой культуры привычные способы передавать и считывать смысл дают сбой: одни и те же слова, паузы и жесты значат совсем разное. То, что для одного участника вежливое согласие, для другого — уклончивый отказ, и оба уходят с противоположным пониманием договорённости. Нужно проверять, что тебя действительно поняли, а не полагаться на автоматизм.
Уоттс использует метафору центрального и периферийного зрения для различия восприятия Запада и Востока. Запад смотрит «прямо»: дробит мир на части, анализирует детали и связи, читает линейно. Восток смотрит периферийно — схватывает целое, усваивает через ощущение, а не анализ (иероглиф воспринимают как картину). Отсюда упор восточных учений на практику, дающую переживание, а не объяснение.
Хаксли предупреждает, что человечество погубят удовольствия — не страдания, а скука и пассивные развлечения. Раньше развлечения требовали ума и участия: люди сами играли, пели, вникали в Шекспира. Теперь их заменила индустрия готовых зрелищ, не требующих усилий. Это путь Древнего Рима, где скука гнала толпу требовать всё более жестоких и экзотических зрелищ.
Аристотель разводит досуг и развлечение: досуг служит духовному развитию, полноте жизни и счастью, тогда как развлечение лишь восстанавливает силы для работы. Обещанный массам доступ к культуре обернулся «культуриндустрией» (термин Хоркхаймера и Адорно) — управляемым сверху потреблением, которое не будит мысль, а превращает досуг в продолжение труда.
Долин считает саму идею культуры отмены нелепой: то, что устарело, само теряет интерес и забывается без всякой борьбы — как когда-то перестали читать Булгарина. А если книга или фильм продолжают жить, значит они неоднозначны и всё ещё питают современность, и отменять их тем более бессмысленно.
Абу-Лугход критикует западный феминизм за перенос собственных норм на мусульманских женщин: «освобождение» сводят к снятию хиджаба или бурки. Но сами женщины в Афганистане или Пакистане не считают свою одежду унизительной; им нужнее безопасность, стабильность и работающая инфраструктура — медицина, школы. Спасение «в мини-юбке» — проекция чужих ценностей.
Стюарт описывает необычную форму памяти о геноциде цыган: почти нет монументов, фотографий и свидетельств, и в быту Рома об этом не говорят. Но память живёт в поведении — при новой угрозе они меняют повадки, держатся вместе. Постоянная маргинализация со стороны общества тоже не даёт забыть о преследованиях.
Перед выбором фильма полезнее всего спросить себя не «что хорошего вышло», а «что я хочу получить от просмотра»: настроение, компания, время, желаемая эмоция задают выбор точнее любых рейтингов. Единственный надёжный внешний критерий качества — время: состоявшийся фильм переживает свою эпоху. Но и он вторичен по сравнению с личной любовью зрителя, даже если этот зритель один.
Деление искусства на «высокое» и «развлекательное» во многом задаётся не качеством, а системой, в которой оно существует: некоммерческое кажется благородным просто потому, что не гонится за прибылью. Но окупаемость — лишь способ существования; чтобы нравиться массам, продукт должен быть безупречным. Пример — «Волшебная флейта», написанная как развлечение, а ныне звучащая в лучших оперных театрах.
Ценностный мем (политическая психология населения) — лишь одна из четырёх взаимосвязанных сфер развития общества: психология, поведение, системы и культура. Сведение реальности к одной сфере (материя у марксизма, дух у идеализма, дискурс у постмодернизма) делает картину мира примитивной. Все четыре сферы со-возникают, определяя и ограничивая друг друга.
Опираясь на Хёйзингу, автор утверждает, что культура и социальный контроль в массовом обществе имеют игровую природу. Чем разнообразнее политические и социальные «игры» — выборы, борьба за голоса, PR, — тем устойчивее система: даже принуждение маскируется элементом игры. Слабостью советской системы была именно неразвитость игрового начала в социально-политической жизни.
Чтобы постмодернистский ценностный мем удерживался в обществе, недостаточно отдельных носителей — нужен доступный «культурный код», который люди осваивают смолоду, обычно через гуманитарное или критико-социологическое образование. Его должна воспроизводить целая армия художников, писателей, преподавателей, оживляющих идеи инклюзивности и мультиперспективности. Фрейнахт добавляет: некапиталистической экономике при этом понадобится система координации труда, ещё более чувствительная к обратной связи, чем рынок.
Ссылаясь на Ницше, Баумейстер говорит об «измельчании элиты»: сильные умом всегда были меньшинством (~5%), но теперь они попали в зависимость от вкусов большинства и вынуждены под них подстраиваться. Соцсети, обещавшие расширение общения, стали инструментом подавления, а плюрализм привёл не к разнообразию, а к унификации мнений. Корень процесса Ницше видел в Сократе и Платоне: поставив во главу разум и аргументацию, они обязали элиту доказывать и объяснять себя большинству.
Кэмпбелл описывает мономиф — единый сюжет пути героя, повторяющийся в мифах, религиях и историях всего мира. Путь проходит стадии инициации, путешествия и возвращения, каждой из которых соответствуют архетипы: от Простодушного и Воина через Искателя и Творца к Правителю, Магу, Мудрецу и Шуту. Архетипы — образы коллективного бессознательного, и через них удобно читать структуру таких историй, как «Звёздные войны» или «Властелин колец».
Антрополог Адри Куссеров показала, что классовые различия в воспитании закладываются через речевые установки, которые ребёнок слышит с детства. В бедных семьях поощряют защитный индивидуализм («стой на своём», «храни достоинство») при авторитарном стиле; в рабочих — напористую борьбу за успех («двигайся вперёд», «стремись к победе»); в среднем классе успех и здоровье подразумеваются по умолчанию, а ценностью становится самореализация («расцвести», «процветать») при уважительном, объясняющем тоне.
Племена (сообщества) вырастают из языка, которым люди описывают себя, свою работу и других. Лидеры влияют на культуру именно через смену этого языка: изменив то, как группа говорит о себе, ты меняешь само сообщество. В пример приводится Вашингтон, создавший общий язык в колониях, армии и Континентальном конгрессе.
Итоги небольшого опроса 100 человек 18–24 лет (2020): YouTube — главный источник развлечений и образования, книги почти не читают, новости берут из соцсетей, рекламе не доверяют и блокируют её. Многие хотят своё дело, отказываются от собственности в пользу шеринга, жалуются на сон и всё труднее находят достоверную информацию.
Господство текста — историческая случайность: он стал посредником лишь потому, что технологий записи звука и изображения не существовало, тогда как естественный для человека интерфейс — живое общение. С развитием аудио и видео, у которых выше пропускная способность и которые доступны даже неграмотным, текст вытесняется — от YouTube и Instagram до TikTok. Уход поколения Z в видео — это возврат к более естественному способу передачи информации.
Неприятие новых феминитивов вроде «авторка» объясняется не только идеологией, но и тем, что они ломают сложившиеся закономерности языка. Исторические феминитивы на -ка всегда несут ударение на предпоследнем слоге (студентка, спортсменка), а для основ на -ор/-ер русский веками образовывал женский вариант через -ша (директорша, менеджерша). Формы на -ка от таких слов — заимствованные полонизмы, оттого и звучат чужеродно.
Идея «загнивающего Запада» не нова: ещё в 1820-х Киреевский описывал европейское просвещение как вершину, за которой неизбежен упадок. Это типичная реакция элит стран, ощущающих себя периферией (Россия, Турция, Иран, Япония): они сами запускают модернизацию по западному образцу, но Запад одновременно остаётся и образцом, и источником обиды, и поводом утверждать собственную инаковость. Разочарование усиливается, когда, стремясь войти в западные институты, элиты не получают ожидаемого привилегированного места.
Подборка Arzamas показывает, как быт и ценности народа отпечатываются в языке. У исландцев десятки слов для скал и особое слово «оконная погода», шведы ради равноправия отказываются от феминитивов, финны свели идентичность к отдыху дома в трусах, у итальянцев есть слово для «полоумной старушки-кошатницы» и для послеобеденного отдыха в тени. Язык оказывается зеркалом культуры и её приоритетов.
Автор критикует «диктатуру жертвы»: по мере роста гуманности порог входа в жертвы падает, и удобная терапевтическая оптика позволяет объяснять любые неудачи токсичностью других. Культ проработанной травмы и «здоровых отношений» сам становится нездоровой одержимостью, а цензура во имя справедливости не отличается от цензуры ханжеской. Такая логика не сокращает число жертв, а делает жертвами всех — ведь объявить себя жертвой становится единственным способом почувствовать себя в безопасности.
Вторая часть подборки Arzamas — о неевропейских языках. Эскимосские десятки слов для льда, корейские «наш муж», «культ образования» и общенациональный экзамен, китайское слово для намеренно инфантильного одобряемого поведения, колумбийские слова для запахов немытого тела у крайне чистоплотной нации. Каждая деталь языка выдаёт климат, устройство общества и его ценности.
Нидерландский Синтерклас — тот же святой Николай, но приплывает на пароходе из Испании в середине ноября, и дети получают подарки в ночь на 6 декабря. В Реформацию дарителем стал младенец Христос, а день сместился на 24 декабря; позже традиции наложились. Голландские колонисты принесли образ святого Николая в Новый Амстердам, откуда через литературу XIX века он вырос в американского Санту, а рекламная кампания «Кока-Колы» 1931 года закрепила его современный красно-белый облик (хотя такие цвета использовались и раньше).
Популярная на Западе диаграмма из четырёх пересекающихся кругов — не икигай: её как «диаграмму цели» придумал астролог Андрес Сусунага, а слово «икигай» к ней позже приклеил Марк Уинн. Для японцев икигай — не далёкая труднодостижимая миссия, а спектр ценного от мелких радостей до жизненных смыслов. По Кену Моги он держится на пяти столпах: начать с малого, отдавать себя, гармония и устойчивость, радость мелочей, присутствие здесь и сейчас.
Культурные различия коллективистского Востока и индивидуалистского Запада формируют бизнес-среду. Низкое доверие в восточных обществах (отчасти из-за этнического и языкового разнообразия) породило суперприложения; ставка на мнение окружающих делает товары «напоказ» и свадьбы сверхзатратными. Из-за отсутствия почасовой оплаты люди не ценят своё время, поэтому в Индии не работает подписка, но работает реклама. А новым Китаем страна не станет, пока женщины почти не участвуют в экономике.
Пол Грэм проводит параллель между современной культурой отмены и средневековым преследованием ереси: и там, и там одно неверное высказывание перечёркивает всё сделанное человеком, а сама запретность суждения важнее его истинности или ложности. При этом, в отличие от отбывшего наказание преступника, возвращение «еретика» в общество даже не обсуждается. Всплески нетерпимости вспыхивают внезапно, потому что склонные к ним люди есть всегда — вопрос лишь в том, дают ли им простор высказываться.
Гипотеза лингвистической относительности Сепира–Уорфа утверждает, что язык задаёт угол, под которым человек видит мир: время, цвет, пространство, причинность. Носители языков с отдельными словами для оттенков быстрее их различают; языки с абсолютной ориентацией дают людям «встроенный компас»; грамматика может обязывать указывать источник знания или социальный статус. Строгая зависимость когнитивных способностей от языка спорна, но многоязычие, вероятно, даёт несколько способов мышления.
Молодой автор в креативной сфере выбирает между долгим развитием мастерства и быстрым выращиванием аудитории. Инфобизнесу выгоднее учить «созданию контента», ведь это масштабируется легче, чем передача реального опыта, — и он внушает, что делать контент просто. В итоге большинство контента становится пересказом чужого, выстраивая пирамиду «пишу о том, как писать о том, как думать о том, чтобы делать». Выход — получать собственный опыт и писать именно о нём.
Четыре квадранта можно свернуть в три измерения — «Я», «Мы» и «Оно». Правую сторону («Оно») можно наблюдать эмпирически и спрашивать «что это делает?», а левую («Я» и «Мы») нельзя увидеть глазом — её нужно интерпретировать, спрашивая «что это означает?». Пример с ритуальным танцем показывает: у него есть и внутренний смысл для участников, и внешняя функция для системы, и обе стороны нужны для полной картины.
Любой индивидуальный холон существует сразу во всех четырёх квадрантах, а не в одном. Простая мысль «сходить в магазин» одновременно есть переживаемый смысл (Я), нейротрансмиттеры в мозге (Оно-индивидуальное), продукт языка и культуры (Мы) и отражение социальных институтов (Оно-социальное). Все четыре аспекта взаимно обусловливают друг друга, и по этому кругу причин можно идти в любом направлении.