Тег · 41 идея
Долин считает саму идею культуры отмены нелепой: то, что устарело, само теряет интерес и забывается без всякой борьбы — как когда-то перестали читать Булгарина. А если книга или фильм продолжают жить, значит они неоднозначны и всё ещё питают современность, и отменять их тем более бессмысленно.
На примере скандала вокруг британского исследования PACE о лечении синдрома хронической усталости показано, как кризис воспроизводимости в социальных и медицинских науках усугубляет защита чести мундира. Журналист Дэвид Таллер вскрыл манипуляции с отбором участников и критериями «выздоровления», но The Lancet проигнорировал требования опровержения и открытые письма даже сотен учёных. Ошибку признали лишь частично: американский CDC убрал рекомендации, а в британской медицине всё осталось по-прежнему.
Абу-Лугход критикует западный феминизм за перенос собственных норм на мусульманских женщин: «освобождение» сводят к снятию хиджаба или бурки. Но сами женщины в Афганистане или Пакистане не считают свою одежду унизительной; им нужнее безопасность, стабильность и работающая инфраструктура — медицина, школы. Спасение «в мини-юбке» — проекция чужих ценностей.
Равикант: когда мы смягчаем или подстраиваем слова под собеседника — даже не откровенно лгя, — приходится держать в голове реальное мнение и все версии, сказанные разным людям. Это съедает много энергии. Радикальная искренность — говорить всем одно и то же, ровно как думаешь, — освобождает и экономит силы.
Набор гуманистических ценностей, предлагаемых как опора для информационной эры. В центре — солидарность, сочувствие и взаимопомощь: глобальные вызовы вроде климата затрагивают всех и требуют совместных усилий, а под поверхностными различиями людей объединяют информация и знание. К ним примыкают разнообразие, ответственность, ненасилие, осознанность, радость, критическое мышление, инновации и оптимизм.
Провокационный тезис: рост приватности тормозит развитие цивилизации. Односторонняя конфиденциальность усиливает корпорации и государства, которые знают о нас много, тогда как мы о них — мало. Радикальная прозрачность («все знают всё обо всех») ускорила бы диагностику болезней, профилактику преступлений, мэтчинг и инновации, а технически опиралась бы на публичные блокчейн-базы. Автор признаёт контраргументы — энтропийную асимметрию (разрушать легче, чем создавать) и потребность в приватности для комфортного онлайн-поведения, но считает целостную открытую личность здоровее фрагментированной.
Технологии скоро позволят создавать «новых людей» — транслюдей (генетика, нейроинтерфейсы) и нео-людей (сильный ИИ), вплоть до общего сверхразума. Каким он станет, зависит от того, какие ценности он считает из нашего нынешнего поведения — отношения к другим видам, планете и друг к другу. Поэтому ценности гуманизма важно утверждать уже сейчас, чтобы не создать и не поработить новый вид людей.
Бетти Мартин различает четыре режима взаимодействия, скрытых за простыми «делать» и «получать»: важно, кто на самом деле оказывает услугу, а кто получает удовольствие. Формальное согласие без честного проговаривания этого — скрытое насилие (пример — непрошеные советы, приятные дающему). Чтобы не нарушать границы, нужно ясно понимать и называть, в каком режиме вы сейчас находитесь.
В буддизме карма означает не последствия поступка, а само намеренное действие — волю за ним; плоды кармы называют отдельным словом. Это не награда и не наказание свыше и не «моральная справедливость», а естественный закон причины и следствия. Сила намерения лишь поддерживает движение сансары в добром или дурном направлении.
Едкая ирония о двойных стандартах в отношении накопительства. Человека, забившего квартиру газетами, или женщину с трейлером кошек мы зовём сумасшедшими. Но тех, кто патологически накапливает состояния такого масштаба, что это ввергает в бедность целые нации, мы помещаем на обложку Forbes и выставляем образцом для подражания.
Четвёртая благородная истина — Срединный путь, избегающий крайностей наслаждения и самоумерщвления. Этот Восьмеричный путь развивают не последовательно, а одновременно; он группируется в три основы: нравственность (сила), сосредоточение ума (самадхи) и мудрость (пання). Цель — единство мудрости и сострадания как способ жизни, а не религия обрядов.
Нравственное поведение (сила) в Восьмеричном пути — это три составляющие: правильная речь, правильное действие и правильный образ жизни. Речь — воздержание от лжи, клеветы, грубости и пустой болтовни; действие — не вредить жизни и другим; образ жизни — зарабатывать честным трудом, не торговлей оружием, ядами или обманом. Эта этика — обязательный фундамент любого духовного развития.
Мудрость (пання) в Восьмеричном пути — это правильное понимание и правильная мысль. Мысли непривязанности, любви и ненасилия отнесены именно к мудрости, а эгоизм и ненависть — следствие её недостатка. Высшее понимание — не рассудочное знание (анубодха), а прямое проникновение (пативедха) в природу вещей без ярлыков, возможное лишь при очищенном уме.
Гуманизм — способность не убивать и сострадать — рассматривается как хрупкая надстройка, которая держится на технологическом прогрессе и доступе к внешней энергии. Пока выживание не закрыто, включается биологический механизм борьбы за ресурс, и человечность быстро деградирует (примеры блокады и лагерей). Сложность и мораль существуют на градиенте перехода энергии, как порядок существует на градиенте к энтропии.
Распространённое мнение, что следовать учению Будды можно, лишь уйдя от мира, — это недоразумение и скрытая отговорка. Будда прямо утверждал, что множество мирян, живя обычной семейной жизнью, достигали высоких состояний вплоть до Нирваны. Монашеская община нужна не как единственный путь, а как возможность для тех, кто хочет посвятить жизнь служению другим, свободному от семейных обязательств.
Будда давал мирянам вполне практические советы о счастье в обычной жизни. Для благополучия «в этом мире» он называл умелый труд, бережное отношение к честно нажитому, хороших друзей и жизнь по средствам; для духовной опоры — веру, нравственность, щедрость и мудрость. Экономический достаток он считал необходимым, но подчёркивал, что материальное счастье не стоит и шестнадцатой доли счастья от чистой, безупречной жизни.
Будда сформулировал десять качеств справедливого правителя (даса-раджа-дхамма): щедрость, нравственность, готовность к самопожертвованию, честность, мягкость, скромность в быту, свобода от злобы, ненасилие, терпение и согласие с волей народа. Идея в том, что благополучие страны напрямую зависит от нравственности тех, кто ею управляет, а ненависть не гасится ответной ненавистью — только добротой.
Оторванная от учения Будды медитация превратилась в подобие фитнеса и внушает, что причина страданий всегда внутри нас, а не в социальных и экономических условиях. Так осознанность гасит естественное возмущение несправедливостью и становится удобным для корпораций инструментом: вместо изменения условий — «закрой глаза и дыши». Сама по себе практика не зло, но опасна, когда её фетишизируют и используют для оправдания интересов определённого класса.
За годы клинической практики Питерсон не видел, чтобы человек в конечном счёте не расплатился за ложь. Говоря неправду, ты противопоставляешь себя всей реальности; говоря правду — делаешь реальность своим союзником. Отвечать можно двумя способами — подстраивать слова под желаемый исход или говорить как есть; долгосрочно лучшего результата, чем рождённый правдой, не бывает, даже если краткосрочно он тяжёл.
Буддийская этика строится на отказе от десяти неблагих деяний: трёх телесных (убийство, присвоение чужого, недолжное сексуальное поведение), четырёх речевых (ложь, разжигание вражды, грубость, пустословие) и трёх умственных (недоброжелательность, жадность-зависть, ложные взгляды). Самыми разрушительными считаются действия ума, а противоядие к каждому пороку — его противоположность: намерение приносить пользу, радость за других, верное понимание.
Чтобы не совершать разрушительных поступков, нужно замедлить автоматическую реакцию и заметить свободный зазор между импульсом и действием — в нём и рождается выбор между вредным и полезным. При этом важно не проваливаться в чувство вины за прошлое: осуждение парализует, тогда как признание своих ошибок и опора на любовь и сострадание постепенно формируют новые, здоровые привычки. Это не подавление чувств, а высвобождение отрицательной энергии до того, как она превратится в слова или дела.
Четыре размышления, разворачивающие ум к практике: редкость и ценность человеческого рождения, неизбежность смерти и непостоянство, действие закона причины и следствия (кармы) и изъяны существования в самсаре. Осознание краткости жизни снимает бесконечное планирование на будущее и заставляет ценить настоящее, а понимание, что после смерти остаются лишь плоды поступков, придаёт этике практический смысл; корень же страдания — в цепляянии за независимое «я».
Мотивация к практике складывается из двух устремлений: освободиться от беспокоящих эмоций (причины страдания) и принести пользу всем существам (бодхичитта). Различают бодхичитту намерения — желание достичь пробуждения ради других — и бодхичитту применения, воплощающую это желание в шести парамитах: щедрости, дисциплине, терпении, прилежании, концентрации и мудрости (праджне). Знания без впитывания их в себя бесполезны — как камень, веками лежавший в реке и оставшийся сухим внутри.
Метамодернизм рассматривает всякое человеческое взаимодействие как «игру» с заранее заданными правилами — от работы и свиданий до сообщения другу. По самой природе игры в любом взаимодействии кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает, поэтому страдание встроено в систему и неустранимо на уровне отдельных ходов. Выход не в отказе от игр (это невозможно), а в изменении их правил так, чтобы победителей становилось больше, а проигравшим было менее больно.
Отрицание Игры — это неспособность или нежелание видеть реальные правила, по которым устроены человеческие отношения: ожидание, что иерархии, борьба за власть и ограниченность ресурсов вдруг исчезнут сами собой. Такие фантазии обрекают реформаторов на провал. Но и второй путь — принять игру и виртуозно в ней выигрывать — тоже недостаточен: любая личная победа означает, что кого-то другого эта же игра растоптала, поэтому побед в жизни всегда «не хватает».
Политическая суть метамодернизма — Изменение Игры: не борьба с игроками и не ненависть к правилам, а понимание правил и игра ради их улучшения. История показывает, что правила постоянно смягчались — от смертельных ставок Рима к отмене рабства, демократии и социальной защите, — и эту работу можно продолжать с помощью поведенческих наук и институтов. Моральная основа — солидарность со всеми чувствующими существами, а изменение игры — способ действия ради этой цели.
Как выбрать духовного наставника, если будд и архатов не отыскать. Ключ — владение тремя тренировками (нравственность, устойчивость ума, мудрость о бессамостности), их применение в собственной жизни и сострадательная, а не корыстная мотивация: тот, кто учит ради наживы, престижа или власти, преподаёт не Дхарму. От ученика требуются три качества: непредвзятость (не цепляться за свои мнения лишь потому, что они свои), различение (активная проверка вместо слепой веры) и устремление применить учение на опыте.
Четыре опоры для начинающих на «срединном пути»: (1) внутренняя уверенность от нравственной чистоты — не безупречность, а искреннее стремление не вредить и исправлять сделанное; (2) защита «чувственных врат» — избегать провоцирующих ситуаций и не раскручивать в уме обиду до ярости; (3) памятование и бдительность как связка между учением и жизнью; (4) простота и удовлетворённость. Без осознанности практики фактически нет: без неё человек механически реагирует привязанностью на приятное и враждебностью на неприятное.
Медитативная безмятежность (шаматха) требует шести условий: одно внешнее — тихое, безопасное и обеспеченное необходимым окружение с совместимыми людьми; и пять внутренних — малость желаний, удовлетворённость текущим, ограничение прочей деятельности, чистая нравственная дисциплина и устранение навязчивого, машинального мышления (речь не о прекращении мысли вообще, а о компульсивном, изнуряющем потоке). Без этих условий устойчивость ума не разовьётся, сколько ни старайся одной техникой.
Пересказ спорного лонгрида: чрезмерная эмпатия вредна, поскольку работает как иррациональный нарратив (наследник религии и морали прошлых эпох) и толкает к недодуманным действиям — «дают рыбу, но не учат удить». В противовес автор предлагает исследовать «тёмную триаду» (психопатия, нарциссизм, макиавеллизм) как другой конец спектра. Составитель заметки возражает: современный консенсус (responsible research & development) как раз не разделяет этику и науку, а интегрирует учёных и стейкхолдеров в выработку решений.
Универсальный дизайн («одно для всех») на практике подстраивается под доминирующую группу: усреднённое решение обслуживает большинство, а меньшинства выпадают — от дозатора мыла, не видящего тёмную кожу, до алгоритмов, отказывающих женщинам в кредите. Инклюзивный подход («одно для одного») отказывается усреднять пользователя и делает ставку на персонализацию, но такие решения часто дороги и технически неустойчивы.
Алгоритмы машинного обучения нередко несправедливы из-за перекосов в обучающих данных: распознавание лиц у IBM, Microsoft и Megvii ошибалось на темнокожих женщинах в сотни раз чаще, чем на белых мужчинах. Столкнувшись с этим, легко впасть в выученную беспомощность. Но пример исследовательницы показывает обратное: вместо смирения она написала производителям, и IBM за недели улучшила распознавание в десятки раз — изменения возможны, но требуют проактивности.
Автор критикует «диктатуру жертвы»: по мере роста гуманности порог входа в жертвы падает, и удобная терапевтическая оптика позволяет объяснять любые неудачи токсичностью других. Культ проработанной травмы и «здоровых отношений» сам становится нездоровой одержимостью, а цензура во имя справедливости не отличается от цензуры ханжеской. Такая логика не сокращает число жертв, а делает жертвами всех — ведь объявить себя жертвой становится единственным способом почувствовать себя в безопасности.
Разбор четырёх базовых тезисов о рисках сильного ИИ. Интеллект — это общая способность решать задачи в любых областях, и машины могут превзойти в ней человека, потому что мозг не был спроектирован оптимально. Решения систем, которые умнее нас, начнут определять будущее, а полезными для людей они по умолчанию не будут: понимать этику не значит ей следовать, а самомодифицирующаяся система может переписать заданные ей цели.
Подлинное памятование — это больше, чем безоценочная осознанность: это различение благотворных и неблаготворных состояний ума и умение сразу отпускать вредные импульсы и развивать полезные, то есть встроенная этика. Для этого не нужна вера в карму — достаточно видеть последствия поступков в этой жизни. Безоценочность не значит, что все импульсы равноценны; она нужна, чтобы смягчить привычку сурово судить себя, ведь именно жёсткая самооценка порождает низкую самооценку и нетерпимость к другим.
Пол Грэм проводит параллель между современной культурой отмены и средневековым преследованием ереси: и там, и там одно неверное высказывание перечёркивает всё сделанное человеком, а сама запретность суждения важнее его истинности или ложности. При этом, в отличие от отбывшего наказание преступника, возвращение «еретика» в общество даже не обсуждается. Всплески нетерпимости вспыхивают внезапно, потому что склонные к ним люди есть всегда — вопрос лишь в том, дают ли им простор высказываться.
Четыре безмерных настроя — любящая доброта, сострадание, сопереживающая радость и равностность — краеугольный камень буддийской созерцательной практики, доступный без принятия какого-либо религиозного мировоззрения. Их постепенное взращивание меняет отношение к себе и другим и укрепляет способность жить счастливо, осмысленно и с пользой для окружающих. Но подлинная основа — не техника медитации, а сам уклад жизни: без этической дисциплины (в пределе сводимой к одному принципу «избегай вреда себе и другим») достижения формальной практики вытаптывает повседневное поведение.
Этическая дисциплина в буддизме разложена на десять рекомендаций: три о теле (не убивать, избегать вредоносного секса, не брать неданного), четыре о речи (не лгать, не сеять раздор, не оскорблять, не тратить слова впустую) и три об уме (не желать зла, не алкать чужого, не отрицать причинность-карму). В каждом пункте решает мотивация, а не буквальная форма поступка: правдивые слова могут быть злословием или издёвкой. Практика требует непрерывного самонаблюдения — заметив вредоносный импульс, просто отпустить его, не выражая.
Эффективный альтруизм опирается на факты, чтобы находить максимально отдачное добро. Но буквальное следование его логике ведёт к абсурду: благотворительности развитых стран не должно доставаться ничего, ведь вложения в бедные регионы всегда отдачнее, а затем и время с собственными детьми объявляется «неэффективным» по сравнению с помощью более нуждающимся. Автор видит в этом черты религии, доведённой до фундаментализма.
Опросы в десятках стран показывают: люди из поколения в поколение уверены, что мораль падает — и что портятся сами люди, и что новые поколения хуже прежних. Но данные этого не подтверждают: оценки нравственности и уровень кооперации в экспериментах десятилетиями стабильны или даже растут. Иллюзию объясняют двумя искажениями — плохое ярче замечается, а со временем негатив быстрее стирается из памяти.
Три измерения квадрантов — «Я», «Мы», «Оно» — Уилбер называет Большой тройкой, и из них выводятся три предельные ценности: Красота (Я), Благо (Мы) и Истина (Оно). Та же тройка проступает у Платона, в трёх «Критиках» Канта и в буддийских Трёх драгоценностях. Задача постсовременности — интегрировать эти три измерения, не сводя их друг к другу; в примечании автор связывает это с метамодернизмом и любовью как объединяющей ценностью.