Тег · 16 идей
Оптимизм здесь — не эмоция, а рабочая установка: любая проблема в принципе решаема, даже если способ решения пока неизвестен. Гарантий, что всё будет решено, нет, но уверенность в нерешаемости гарантирует бездействие и провал. Поэтому оптимизм — необходимое условие любого прогресса.
Набор гуманистических ценностей, предлагаемых как опора для информационной эры. В центре — солидарность, сочувствие и взаимопомощь: глобальные вызовы вроде климата затрагивают всех и требуют совместных усилий, а под поверхностными различиями людей объединяют информация и знание. К ним примыкают разнообразие, ответственность, ненасилие, осознанность, радость, критическое мышление, инновации и оптимизм.
Средний «ценностный мем» населения (от анимистического до метамодернистского) — ключевой фактор того, способно ли общество перейти на следующую стадию развития. Он определяет ширину «круга солидарности» и способность решать сложные задачи; более крупным обществам нужен более высокий средний мем. Процветание, справедливость и образование сдвигают население к высшим мемам за несколько поколений, но солидарность нельзя навязать сверху.
Ценностный мем (политическая психология населения) — лишь одна из четырёх взаимосвязанных сфер развития общества: психология, поведение, системы и культура. Сведение реальности к одной сфере (материя у марксизма, дух у идеализма, дискурс у постмодернизма) делает картину мира примитивной. Все четыре сферы со-возникают, определяя и ограничивая друг друга.
Фрейнахт объясняет катастрофу коммунизма дисбалансом между четырьмя сферами развития. Маркс, будучи зачаточным «постмодернистом», хотел общества за пределами денежного обмена, но не понял, что для этого нужна соответствующая пост-капиталистическая психология, поведение и культура населения. Замечая лишь материальную сферу, марксизм «выколол себе глаза» редукционизмом, и «реальный социализм» выродился в госкапитализм.
Фрейнахт описывает, каким должно быть население, чтобы инклюзивно-«социалистическое» устройство реально работало: эгалитарным, миролюбивым, терпимым, способным удерживать много точек зрения, критически мыслить и менять мнение под аргументами, ставить смысл выше комфорта. Таких людей нужна как минимум половина взрослых, а появляться они начали лишь в самых благополучных странах после столетия капитализма и реформ. Отсюда вывод: ранние «социалистические» государства проваливались в автократию, потому что их население до этого уровня развития просто не дозрело.
Полноценно жить в постмодернистских ценностях можно, только обладая довольно сложным мышлением — гибким, системным, чувствительным к контексту. Такая когнитивная сложность во многом наследуется (похоже на IQ), и до неё дорастает лишь около 20% взрослых, а до метамодернистского уровня — около 2%. Возникает биологический тупик: мы построили общество, которое сами не способны ни осмыслить, ни устойчиво развивать; частичный выход автор видит в трансгуманизме.
Ключевое отличие метамодернистов от постмодернистов — отношение к людям на более ранних стадиях развития. Постмодернисты считают свой взгляд «мышлением по умолчанию» и полагают, что традиционалистов и модернистов просто «обманула идеология»; отсюда попытки растормошить и обвинить, которые лишь вызывают отпор. Метамодернисты видят мир через призму стадий развития, уважают их и умеют сопровождать людей вверх. Поэтому даже обществом с постмодернистским большинством, по Фрейнахту, должно ненавязчиво руководить метамодернистское меньшинство.
Чтобы постмодернистский ценностный мем удерживался в обществе, недостаточно отдельных носителей — нужен доступный «культурный код», который люди осваивают смолоду, обычно через гуманитарное или критико-социологическое образование. Его должна воспроизводить целая армия художников, писателей, преподавателей, оживляющих идеи инклюзивности и мультиперспективности. Фрейнахт добавляет: некапиталистической экономике при этом понадобится система координации труда, ещё более чувствительная к обратной связи, чем рынок.
Фрейнахт указывает на перекос: экономико-технологическая мир-система развилась куда быстрее трёх других сфер — психологии, поведения и культуры. Глобальной цифровой экономике не соответствует ни система управления, ни объемлющий нарратив, поэтому она плодит по всему миру «проигравших» и разрушительные реакции. Парадокс в том, что решать эти внешние системные проблемы придётся, повернувшись внутрь — к своим эмоциям и отношениям с собой, другими и миром.
Метамодернизм рассматривает всякое человеческое взаимодействие как «игру» с заранее заданными правилами — от работы и свиданий до сообщения другу. По самой природе игры в любом взаимодействии кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает, поэтому страдание встроено в систему и неустранимо на уровне отдельных ходов. Выход не в отказе от игр (это невозможно), а в изменении их правил так, чтобы победителей становилось больше, а проигравшим было менее больно.
Отрицание Игры — это неспособность или нежелание видеть реальные правила, по которым устроены человеческие отношения: ожидание, что иерархии, борьба за власть и ограниченность ресурсов вдруг исчезнут сами собой. Такие фантазии обрекают реформаторов на провал. Но и второй путь — принять игру и виртуозно в ней выигрывать — тоже недостаточен: любая личная победа означает, что кого-то другого эта же игра растоптала, поэтому побед в жизни всегда «не хватает».
Политическая суть метамодернизма — Изменение Игры: не борьба с игроками и не ненависть к правилам, а понимание правил и игра ради их улучшения. История показывает, что правила постоянно смягчались — от смертельных ставок Рима к отмене рабства, демократии и социальной защите, — и эту работу можно продолжать с помощью поведенческих наук и институтов. Моральная основа — солидарность со всеми чувствующими существами, а изменение игры — способ действия ради этой цели.
Мировоззренческая задача метамодернизма — протосинтез: сознательно собрать всё, что мы знаем, в целостный «миф творения» нашего времени, помня, что это лишь история, а не абсолютная истина. Метамодернизм соединяет модернистскую структуру и постмодернистскую случайность, глядя на мир как на самоорганизующийся процесс становления. Его взгляд холархичен: он ищет структуру там, где всё кажется хаосом, видя автономные части, остающиеся частями большего целого, — и строит «карту действительности», не путая карту с самой территорией.
Три измерения квадрантов — «Я», «Мы», «Оно» — Уилбер называет Большой тройкой, и из них выводятся три предельные ценности: Красота (Я), Благо (Мы) и Истина (Оно). Та же тройка проступает у Платона, в трёх «Критиках» Канта и в буддийских Трёх драгоценностях. Задача постсовременности — интегрировать эти три измерения, не сводя их друг к другу; в примечании автор связывает это с метамодернизмом и любовью как объединяющей ценностью.
Восьмая ступень развития сознания в интегральной модели — «бирюзовая», второго порядка: ум, который видит всю спираль ранее пройденных стадий сразу и соединяет их в единую живую систему, не отрицая ни одну. Такое мышление пока редкое (десятые доли процента людей) и считается передним краем эволюции. Его особенность — не просто декларировать целостность, а собирать разные перспективы в новые холистические сущности; именно отсюда вырос метамодернизм. Нижестоящие стадии часто атакуют его: наука сводит к нейронам, зелёный плюрализм обвиняет в иерархичности.